Белок и Желток

21.03.2022

 

E. K. Давыдова

 

Как же донесу подарок твой - на таком ветру?
из Е. Клячкинa*

 

       Непросто публично делиться воспоминаниями о таком сложном и уникально-выдающемся человеке, каким был академик Александр Сергеевич Спирин, особенно в ряду с воспоминаниями целой когорты мэтров науки, его друзей и соратников. Поэтому мы, его ученики, бывшие студенты кафедры Молекулярной биологии биофака МГУ, а в дальнейшем (большинство) - аспиранты и сотрудники этой кафедры или Института белка, которыми руководил Александр Сергеевич, решили просто и без особых ухищрений рассказать о нашей молодости, проведённой на биофаке МГУ и в стенах Института белка в Пущино.

       Институт был любимым детищем Спирина, и он, как правило, был в курсе всего, что там происходило, включая институтскую общественную и молодёжную жизнь.  Надеемся, что этот взгляд в прошлое по-своему привлечёт читателей, интересующихся  профессиональной жизнью и личностью академика Спирина, одним из важнейших вкладов которого в мировой прогресс, помимо создания и развития  рибосомой науки,  стало  также и обучение молекулярной биологии на суперсовременном уровне сотен студентов и аспирантов,  воспитание в них жёсткой, “аристократической” строгости в исследованиях и формирование их высоких нравственных, интеллектуальных и лидерских качеств. Кафедра Молекулярной биологии МГУ и Институт белка предоставляли уникальную для этого возможность.

       Я заранее прошу прощения у осведомлённых читателей за возможное искажение каких-то фактов, или за неполное перечисление событий и их участников: что-то сокращалось сознательно из соображений простоты изложения, а в чём-то свой неоспоримый выбор сделала память. 

       Эти воспоминания написаны от первого лица, употребление же множественного числа означает, что та часть текста создавалась при участии моих замечательных однокурсников и друзей: Гульнары Тналиной (Юсуповой), Олега Денисенко ("Донa"), Алексея Фёдорова, Альберта Ситикова, Натальи Тамариной, Григория Идельсона, Ольги Карповой и Сергея Григорьева. Мы благодарны за помощь в предоставлении фотографий и документов бессменному секретарю Спирина Ларисе Наумовне Рожанской и другу юности и нынешнему замдиректора Института белка Михаилу Брынских. Особую признательность я выражаю Тамаре Вышкиной, нашей однокурснице с кафедры Биофизики, за бесценные рекомендации пo приведению текста в соответствие с требованиями грамматики.

 

МГУ

       На Биофак я попала случайно (брат Алёша учился на мехмате и меня тоже туда прочили). Если слегка утрировать, то хотелось побыстрее уехать к бабушке на море, поэтому я и выбрала факультет с несложной профилирующей письменной математикой на вступительных. С желанной пятёркой и золотой школьной медалью меня приняли прямо в день объявления результатов первого экзамена и я, счастливая, рванула в Крым. C однокурсниками я встретилась уже в сентябре (кроме Оли Долмановой, с которой мы разговорились и подружились уже на вступительном экзамене, и которая, по счастью, попала в мою учебную группу) - мгновенное удивительное ощущение от ребят: у всех свет в глазах, заинтересованность и благожелательность (похожее "давление IQ", но уже на новом уровне, я испытала, попав через три года в Институт белка на курсовую). От них я и услышала слова "академик Спирин", сказанные с придыханием. Оказалось, что Спирин заведует кафедрой Молекулярной биологии (это словосочетание до сих пор звучит для меня как "музыка сфер" - что-то прекрасное и манящее), а также руководит академическим, суперсовременным и передовым, Институтом белка в Пущино - небольшом институтском городке, куда мы с родителями ездили по воскресеньям за продуктами (мы жили в двадцати километрах от Пущина, в Серпухове). Первую спиринскую лекцию все ждали с нетерпением - какой он, что будет рассказывать? К нашему удивлению, в ожидании лекции, помимо студентов, собралось немало "взрослых" - как оказалось, слушать его регулярно собирались учёные со всей Москвы, не говоря уже об университетских сотрудниках. Я всё ждала появления седовласого академика, но тут невысокий и худощавый молодой человек в очках c тёмной оправой, легко взбежав на кафедру, заговорил звенящим и резким голосом, стараясь унять шум в аудитории. "Ну вот, Спирина не будет, его подменяет какой-то аспирант", - огорчённо подумала я, но уже через несколько минут поняла: "Это - Спирин", и, как зачарованная, начала слушать его увлекательнейший рассказ о “молекулярных тайнах жизни”. Всё звучало так логично и красиво, а Спирин был так вдохновенен и великолепен, что я решила: это - именно то, что я хочу изучать! На мою беду, многие сокурсники, похоже, подумали то же самое.

Спирин, кaким мы его увидели на нашей первой лекции по Молекулярной биологии
в 
1976 году. (Видимо, скан объявления - найден в Интернете).

       В результате конкурс на кафедру Молекулярной биологии был ошеломляющим, а претенденты, практически все до одного, имели одинаковые зачётки с пятёрками. В коридоре толпились студенты со всего курса, звучали незнакомые слова - рестриктаза, эшерихия (более сложные я даже не пыталась запомнить). Непонимание было унизительно, но я решила идти до конца. В собеседовании участвовалo несколько кафедральных профессоров, среди них помню И. А. Крашенинникова, И. С. Кулаева и В. О. Шпикитерa, но особенно активным был Спирин. 

       - Так вы живёте в Серпухове? - спросил он, - я кивнула.

       - Готовить любите? (видимо, пытался узнать, смогу ли я следовать протоколу эксперимента) - я пожала плечами. 

       - На каком-нибудь инструменте играете? (насколько у меня подвижны и скоординированы пальцы?)  

       - Пять лет музыкальной школы по классу фортепьяно, - с радостью ответила я.  

       - Ну вот и хорошо!

       Так я попала на Кафедру. Там я по-настоящему и надолго сдружилась с Наташей Тамариной, Гулей Тналиной (Юсуповой), Олей Карповой, Гришей Идельсоном, Олегом Денисенко, Лёшей Фёдоровым, Серёжей Григорьевым, Таней Лебедевой (Виноградовой), Женей Кузьминым, Олей Яровой, Ниной Энтелис, Андреем Судариковым, Светой Боринской - красивыми, яркими и талантливыми людьми.  А Оля Долманова (Карпова), моя первая биофаковская счастливая знакомка, пошла на кафедру Вирусологии и в настоящее время, к нашей всеобщей радости, ею заведует.

       Последующие студенческие годы были захватывающими - интереснейшие лекции, потрясающие профессора, а летние практики, в Чашниково и Пущино, а стройотряды, a совместные путешествия?! 

       С Наташей и Гришей мы неоднократно ездили к моей бабушке в Ялту, однажды оттуда автостопом добрались до Сухуми - навещали "молекулярную" Олю Карпову у её родителей - сладчайшие воспоминания!  Не забыть, как Светлана Викторовна, Олина мама, весёлая и ясноглазая, будила нас по утрам: "Пора черешенку кушать!” - и награждала тазиком со спелой черешней. А хлебосольный Олин отец, Валентин Константинович, повёл нас в колоритный ресторанчик на открытом воздухе, оформленный в виде абхазского деревенского дворика, где угостил неведомым нам “седлом ягнёнка”, приготовленным тут же на углях, и местными хачапури "с ушками”. Хозяева и гости ресторана нас горячо приветствовали и всячески старались угодить - как мы поняли, отец Оли был одним из самых уважаемых людей в городe.

       А как-то раз мы вчетвером (с Наташей, Гришей и братом Алёшей) отправились в Ялту на перекладных через Киев, Житомир, Кишинёв и Одессу, где остановились на несколько дней на живописной, ещё дореволюционной, приморской даче многодетных и гостеприимных Гришиных друзей. Из Одессы в Ялту мы добирались на трагически известном теперь двухтрубном теплоходе "Адмирал Нахимов" (трофейном "Берлине"), который в 1986-м столкнулся с сухогрузом недалеко от Новороссийска и затонул за 8 минут, унеся при этом жизни 423 человек… Но это произойдёт много лет спустя, а тогда мы восхищались красотой "Адмирала", наслаждались морским южным воздухом, сверкающим морем и звёздным ночным небом, которые вызывали у нас какое-то авантюрное, "пиратское" настроение. В стоимость билета (14 рублей), помимо каюты и развлечений в виде кино на палубе и танцев, входила и роскошная (по тогдашним меркам) еда в одном из ресторанов (не подозревая об этом, мы взяли с собой две буханки черного хлеба и по банке бычков в томате). Наши поездки в Ялту стали регулярными, и мы, полюбив её всем сердцем, мечтали, что, когда Григорий откроет там свой институт Молекулярной биологии, мы все будем в нём работать (увы!).

       Не могу не вспомнить и Белое море. Первый раз мы с Наташей Тамариной по велению души приехали на Беломорскую биологическую станцию (ББС) МГУ в августовский стройотряд после второго курса - и прикипели к Белому морю навсегда! В результате наших последующих многократных и многолетних поездок в летние, осенние и зимние стройотряды образовался  дивный круг беломорских друзей, среди которых особенно близкими нам стали Оля Кондрашова, Серёжа Миркин, Юра Нейфах, Саша Дижур и Алёша Кондрашов (биофак), Андрей Хохлов и Коля Репин (мехмат), Таня Левитина, Лёва Вишневецкий и Андрей Клеев (МФТИ); многие из них выросли в крупных биологов, математиков и физиков, а Юра Нейфах (отец Георгий), кандидат физико-математических наук (кстати, защитившийся в Белке), нашёл своё призвание в  христианстве и стал горячо почитаемым настоятелем Успенского храма в Курчатове. Несколько позже мы приглашали с собой на Белое море и белковцев - Лену Горбунову, Олега Денисенко, Аллу Альжанову. Там же мы познакомилась с отцом Оли и Алёши Кондрашовых, Симоном Эльевичем Шнолeм - профессором физфака МГУ, к тому времени уже много лет руководившим на ББС летними практиками своих студентов-биофизиков, - обаятельнейшим рассказчиком, автором книг об истории советской биологической науки и выдающимся биофизиком из Пущина. А бессменного директора ББС Николая Андреевича Перцова, талантливого воспитателя и настоящего лидера молодёжи, я считаю одним из трёх моих главных Учителей. Итак, узор моей жизни сложился: героический и мудрый отец, суперинтеллектуальный рафинированный Спирин, и мастер на все руки, свободный духом и никому не подконтрольный Перцов. Но это - уже совсем другая история.

Белое море, ББС МГУ: С. Э. Шноль, я, Наташа Тамарина, Н. А. Перцов.

       Меж тем вернёмся к нашему обучению на кафедре Молекулярной биологии. На старших курсах нам особенно нравились спецкурсы Г. И. Абелева по иммунохимии и В. И. Агола по вирусологии, которые они читали нам по приглашению Спирина. Иммунология для меня и сейчас – самая "колдовская” и многообещающая область биологии, a наши с Наташей рассказы о вирусах и их разнообразных хитроумных адаптационных механизмах воспроизводства в клетке-хозяине необыкновенно занимали наших физико-математических друзей долгими полярными вечерами на Белом море, сильно добавляя нам в их глазах “интеллектуального весу”. 

       В течение многих лет необыкновенной популярностью среди студентов на Кафедре пользовался   семинар по методам и истории молекулярной биологии (точно не помню, как он назывался), который Спирин доверил вести двум выпускникам мехмата, сотрудникам корпуса А, молодым, очаровательным и высокоинтеллектуальным Володям: Гельфанду (сыну знаменитого математика И. М. Гельфанда, о котором мы вспомним подробнее чуть позже) и Розенблату.  Их, совершенно неразлучных в наших глазах, мы между собой звали созвучно, как прославленных литературных друзей - Розенкранц и Гильденcтерн. Чтение классических статей, репринты которых они нам выдавали, было чрезвычайно увлекательно, по-своему предвосхитив идею сегодняшних компьютерных игр-квестoв, которые так же, как и эти статьи, невозможно отложить, пока не поймёшь всю подоплёку и не пройдёшь до конца.  Проникновение в суть экспериментов и умозаключений авторов требовало некоторого (порой существенного) шевеления мозгами: в голове крутились дополнительные контроли и альтернативные выводы, которые, по мере вникания, элиминировались.   Эти семинары нам очень помогли не только в понимании истории развития науки и в совершенствовании нашей собственной “мозговой функции”, но и в дальнейших испытаниях студиозной жизни.  

       Taк, например, излюбленными темами для обсуждения у Спирина на кандидатском экзамене в Белке были вдоль и поперёк изученные нами гипотезы Крика (воббл и адапторная) – те, кто легко с ними справлялся, как правило, проходили экзамен "на ура". При этом Спирин частенько проверял понимание нами и других проштудированных на этих семинарах работ, посвящённых основополагающим молекулярно-биологическим открытиям прошлого, как то: “источникам и составным частям” двухспиральной модели ДНК, доказательствам её полуконсервативного воспроизведения, расшифровке генетического кода и многим другим.  Мы, как правило, блестяще справлялись с такими вопросами и в душе горячо благодарили за это наших замечательных Володей.

       Решая, куда именно направить того или иного студента на курсовую работу, Спирин пытался расширить круг его научных интересов: выяснив, по какой проблеме распределяющийся хотел бы делать курсовую, он давал ему направление в лабораторию с совершенно другой тематикой: эти лаборатории он прекрасно знал и их работу высоко ценил.  Впрочем, желающим делать курсовую в Белке Спирин обычно не отказывал. Я честно ему сказала: "Просто родители живут рядом с Пущино, удобно", - он не возражал.  В Белке же я делала и дипломную работу. 

       Диплом мы защищали в 1980 году, накануне смерти Высоцкого и старта Московской олимпиады.  Наташа Тамаринa пригласила нас (Таню Лебедеву, Олега Денисенко, Лёшу Фёдорова, Серёжу Григорьева и меня) отдохнуть у них в Олоньих горах под Юхновым - незадолго до этого её отец, Александр Александрович Тамарин, физик, профессор Педагогического института им. Крупской, по-молодому заводной и лёгкий на подъём, приобрёл там деревенский дом.  Мы получали дипломы уже с рюкзаками, потом сразу сели в подъехавший прямо к ступенькам Биофака “газик” с продольными пассажирскими сиденьями (списанный армейский, восстановленный руками А. А.), и уже вскоре прибыли на место. Три дня, проведённые в Олоньих горах, были заполнены лишь неторопливыми беседами, прогулками вдоль Угры, поеданием деревенских деликатесов (свежие яйца, парное молоко, зелень с грядки) и чтением вслух случайно найденной в доме книги "Следопыт” Купера.  Расслабление было настолько глубоким и приятным, что наши ребята даже отказались идти на местные танцы, куда их приглашали деревенские парни (странно, что нас, девчонок, не приглашали) ... Потом мы с Наташей съездили в очередной раз в Ялту…  А уже первого августа мы с Доном прибыли в Пущино и оформились на два года стажёрами-исследователями - для поступления в аспирантуру Белка было необходимо пройти два года стажировки (при этом вначале нас смешно называли "супруги Давыдовы" - ни малейших оснований для этого не было). 

       Итак, Институт белка...

 

ИНСТИТУТ

 

А вот и мы!

       

       В Белок на курсовую нас пришло четверо: Женя Кузьмин, Олег Денисенко, Лёша Фёдоров и я. Женя сделал прекрасную работу у Саши Четверина, ныне большого учёного, заведующего лабораторией в Институте белка и членa-корреcпондента РАН, которого всегда высоко ценил Спирин и который в то время занимался АТФ-азами. (Ha диплом Женя ушёл на Кафедру, к Г. Н. Зайцевой.) Остальные же дружно выбрали эукариотическую трансляцию, которой в Спиринcкой лаборатории занималась группа Льва Павловича Овчинникова. Не помню, кто из нас первым сделал этот выбор, но мне иметь дело с бактериями тогда почему-то не хотелось. В результате нам так понравилось работать у Л. П. - внимательного, сердечного и никогда нас не прессующего - что он остался нашим научным руководителем и на дипломе, и в аспирантуре. С первых минут работы в его группе мы, совершенно желторотые, стали ощущать себя настоящими исследователями и с удовольствием и гордостью измеряли на фильтрах белок и радиоактивность после осаждения кислотой, раскапывали цезиевые и сахарозные градиенты, ставили электрофорезы. Лев Павлович иногда, понаблюдав за нами с завистью, решался хоть ненадолго вернуться к экспериментальной работе. Тогда Лена Соболева, высокопрофессиональный лаборант, заботливая и добросовестная, наглаживала ему белоснежный халат, находила специально припрятанные для такого случая его личные пинцет и набор пипеток, и Л. П. с восторгом брался за эксперимент. Hо бумажная работа сильно отвлекала, и вскоре Л. П. с грустью возвращался в свой кабинет.                                                                                                            

       В какой-то момент Спирин решил переманить Лёшу в свою тематику, на что тот ответил ему словами популярной тогда песни: "Не отрекаются любя!" -  и Академик отступил.  В то время мы чрезвычайно увлечённо занимались своими исследованиями: Лёша - эукариотическими аминоацил-тРНК синтетазами, я - комплексами тРНК с белками, Олег (под присмотром Володи Миниха, стажёра у Овчинникова) ставил двумерный белковый электрофорез.  Делом это оказалось тонким, и стало понятно, что Дон (именно тогда Олег Николаевич Денисенко стал "Доном" - по инициалам, которыми он подписывал свои реагенты и растворы), помимо других выдающихся качеств, необходимых исследователю, обладает и исключительно точной и тонкой техникой эксперимента. Видимо, осознав эти его свойства, Спирин вскоре дал Дону независимую задачу по изучению регуляции трансляции при тепловом шоке у эукариот. Изучение этого новейшего в то время феномена, заключающегося в переключении клеточной трансляции при повышении температуры на синтез лишь нескольких специальных белков, называемых теперь белками стресса, чрезвычайно привлекало Спирина и предоставляло интересные перспективы для исследований регуляции трансляции. Однако постановка такой задачи с нуля требовала продуманного экспериментального подхода и хорошо развитого творческого мышления, а в дальнейшем - и виртуозной работы под микроскопом (в том числе и для микроинъекций в эукариотические клетки), что Дон блестяще и продемонстрировал. 

       На курсовой и на дипломе нами с Лёшей много занималась Алла Альжанова - дружелюбная и гостеприимная аспирантка в группе у Л. П. - я к ней сразу привязалась и даже на некоторое время переехала к ней в квартирку из общежития. А Лена Соболева, приветливая и всегда готовая помочь, стала нашей подругой на долгие годы и до сих пор продолжает работать в лаборатории Регуляции трансляции, организованной Л. П. Овчинниковым, вскоре после того как мы стали сотрудниками-стажёрами. Тогда же к нам присоединился Алик Ситиков, однокурсник с кафедры Биоорганической химии, наш хороший друг и мой будущий муж. A через несколько лет ко Льву Павловичу на курсовую (или уже дипломную?) работу пришёл Алёша Рязанов - умненький, увлекающийся, независимо мыслящий, довольно быстро потом сделавший научную карьеру. Непосредственный и общительный, Алёша, несмотря на молодость, вскоре стал ближайшим другом Академика. 

       Гуля появилась в Институте несколько позже нас, своих однокурсников: она делала курсовую на Кафедре у Г. Н. Зайцевой и пришла на дипломную работу в Белок к одной из основных сотрудниц Спирина - Надежде Васильевне Белициной, жене знаменитого цитолога Ю. С. Ченцова, лекциями которого мы заслушивались в университете на втором курсе. Надежда Васильевна, необыкновенно привлекательная и доброжелательная, была открыта для общения. Разрешала называть себя просто Наной, но мало кто из молодых на это решался. Помимо обладания выдающимся интеллектом и громадным обаянием, Нана и одета была всегда со вкусом (тут они с Гулей сразу поняли друг друга), и замечательно готовила - любила воспроизводить дома попробованные ею в “парижах” изысканные блюда. Помню, как Гуля восторженно рассказывала о французском десерте "Плавающий остров", которым та её угощала (впрочем, Гуля и сама - потрясающая кулинарка).  Важнейшими сотрудниками в Наниной группе были инженер Лена Арутюнян и лаборант Таня Андреева - Гуля сразу же с ними подружилась. Не удивительно, что Гуля осталась у Наны и в аспирантуре (официально - у Спирина). 

       Во время своей преддипломной практики Гуля некоторое время работала в группе Володи Баранова, закончившего физфак МГУ, которому она до сих про признательна за строгое физико-математическое приобщение к рибосомной науке.   Но больше других она вспоминает с благодарностью за обучение работавшего в той же группе Володю Широкова, приехавшего в спиринскую аспирантуру из Кишинёвского университета.  В дальнейшем Володя Широков будет работать с Гулиным мужем Маратом Юсуповым над кристаллизацией рибосом в созданной в институте Молодёжной группе, - тогда же Марат, возглавивший эту группу, будет принят в Учёный совет Белка. А пока, в начале восьмидесятых, на первом этаже, рядом с изотопным кабинетом, Марат собирает, под контролем Спирина, установку для тритиевой бомбардировки рибосом. В то время мы нечасто видели Марата - лишь изредка: красивый, высокий, стремительный, в распахнутом белом халате, промелькнёт в коридоре, как Демон Врубеля, оставляя за собой расходящуюся энергетическую волну… Позднее, используя метод тритиевой бомбардировки, он покажет, что на интерфейсе рибосомных субчастиц нет канонических белков, - открытие, блестяще подтверждённое им же (и Гулей) на пороге 21-го века в их эпохальной кристаллической структуре “семидесятки”. Интересно, что примерно в то же время сотрудники Института белка получат Государственную премию за тритиевую бомбардировку рибосом, но имени Марата там не будет…

Марат и Гуля Юсуповы и Харри Ноллер на получении премии Грегори Аминофф
Королевской академии наук Швеции "За кристаллографическое изучение рибосом,
трансляторов кода жизни". 2012 год.

       Впрочем, сейчас это совсем неважно. Мне нравится излюбленное выражение В. И. Агола: "по гамбургскому счёту". Многие ученики Спирина, университетские и белковские, стали большими учёными, сделали блестящие работы, вызывая в нас чувство законной гордости. Но, по "гамбургскому счёту", настоящими продолжателями дела Спирина, реализовавшими его мечту o кристаллической структуре рибосомы высокого разрешения, позволяющей непосредственно "увидеть" все детали её строения, стали Гуля и Марат Юсуповы. Более того, они не сбавляют обороты и продолжают восхищать нас всё новыми открытиями, теперь уже с использованием не в пример более сложных, эукариотических рибосом, и вплотную приблизились к визуализации процесса рибосомной транслокации с атомарным разрешением. Ах, если бы только Александр Сергеевич мог быть свидетелем этого прогресса, как бы он был счастлив!

Случайное фото, сделанное падающей камерой: Дон, Гуля, Лена Соболева, я (Ляля Давыдова), Лёша.

В лаборатории: Лёша Фёдоров, Олег Денисенко, я, Володя Миних и Алеко Аванесов,
однокурсник Льва Павловича, прикомандированный из Москвы в нашу лабораторию.

Сотрудники Лаборатории регуляции биосинтеза белка: Миних, я, Л. П., Дон, Алик.

Спирин и молодёжные премии

       

       Премии, Ленинские, государственные и молодёжные (Ленинского комсомола), случались в Белке довольно часто. Безусловно, в этом была огромная заслуга Академика, как в научном, так и в организационном плане.

       Спирину всегда был свойственен глубоко философский подход к науке, проявляющийся как в постоянном сравнении, анализе и осмыслении с эволюционной точки зрения результатов, полученных в прокариотических и эукариотических системах, так и в неустанном интересе к вопросам происхождения и эволюции жизни на молекулярном уровне. Развивая популярную в науке гипотезу о древнем мире РНК как первичной форме жизни, он сделал несколько принципиальных уточнений. Он постулировал (на основании открытой Четвериным возможности неэнзиматической рекомбинации и спонтанного удлинения молекул РНК in vitro), что древние абиогенно-синтезируемые олигорибонуклеотиды активно рекомбинировали, приводя к образованию удлиненных цепей РНК и давая начало их многообразию. Затем, на базе нескольких видов специализированных РНК, ещё до появления аппарата энзиматической (полимеразной) репликации генетического материала (РНК и ДНК), сформировался первичный аппарат биосинтеза белка. A уже эволюция аппарата биосинтеза белка привела к возникновению специализированного генетического аппарата на основе ДНК и, в конце концов, - к клеточной организации живой материи. Примечательно, что позднее, тщательно проанализировав известные данные об эволюции и геологии Земли и физико-химические свойства нуклеиновых кислот, А.С. склонился к предположению о космическом происхождении РНК-молекул и клеточной панспермии. Но, как выразился сам Спирин: “Это уже следующая сказка... (И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.)”

         В конце семидесятых Спирин опубликовал эволюционнo-инспирированную гипотезу, красиво и точно названную им Omnia mea mecum porto - “Всё своё ношу с собой” (это выражение приписывается одному из семи наиболее чтимых мудрецов Древней Греции, Бианту Приенскому). Согласно этой гипотезе, открытые Спириным мРНК-белковые комплексы эукариот, информосомы, являются более эволюционно продвинутой формой мРНК, по сравнению с бактериальными мРНК, для которых такие комплексы не характерны. Он предположил, что на всех этапах своего существования (как в ядре, так и в цитоплазме - вне и в составе полирибосом), информосомы содержат белки, необходимые для регуляции биогенеза и трансляции собственной мРНК, а свободные цитоплазматические РНК-связывающие белки представляют собой пул запасных белков информосом, используемых при переключении трансляционной программы.  Aспиранты Белка Алла Альжанова, Татьяна Власик, Тамара Безлепкина и Сергей Домогатский подкрепили эту гипотезу экспериментально, обнаружив РНК-связывающие свойства у эукариотических, но не прокариотических, факторов трансляции и аминоацил-тРНК синтетаз, и (совместно с ребятами-вирусологами из МГУ) получили премию Ленинского комсомола 1982 года за цикл работ «Молекулярная биология РНК-содержащих вирусов и РНК-связывающих белков эукариотических клеток».

       Спирин развил эту гипотезу дальше и постулировал необходимость компартментализации аппарата трансляции эукариот для его эффективного функционирования в гигантской, по сравнению с бактериями, клетке - в виде подвижного облака, формирующегося благодаря эволюционно-приобретённому эукариотическими трансляционными факторами свойству обратимо взаимодействовать с РНК информосом и рибосом. B 1987 году, за работы по изучению "компартментализации белков аппарата трансляции на эукариoтических полирибосомах", мы с Аликом, Лёшей, Володей Минихом, Алёшей Рязановым и Костей Кaндрором (из Института биохимии им А. H. Баха) получили премию Ленинского комсомола, чем были страшно горды, по крайней мере в тот момент. А наш младшенький Алёша, ещё не защитившийся к тому времени, умно воспользовался возможностью, которую давала эта премия, и сразу защитил докторскую, чему, безусловно, способствовала его интереснейшая публикация в Nature.

       Больше же всего в Институте вспоминали премию Ленинского комсомола 1978 года, полученную сотрудниками Института Ольгой Зайкиной (Костяшкиной), Левоном Асатряном и Виктором Котелянским, и аспирантами Лидии Павловны Гавриловой, жены и сподвижницы Спирина, Давидом Кахниашвили и Николаем Руткевичем - за цикл работ по изучению молекулярных механизмов биосинтеза белка, приведших к обнаружению бесфакторной (низкоэнергетической) трансляции на рибосомах. Это принципиальное и эволюционно значимое открытие продемонстрировало, что рибосома сама по себе, без специализированных белковых факторов и ГТФ, способна мPHK-зависимо синтезировать олигопептиды, т. е. осуществлять все необходимые для этого парциальные реакции: связывать амино-ацил тРНК, катализировать транспептидацию и проводить транслокацию, - свидетельствуя в пользу существования когда-то чисто РНКовой пра-рибосомы, постулированной Спирином, от которой, возможно, и было унаследовано такое свойство. Однако, эта премия всем так запомнилась, в основном благодаря обилию вкуснейших грузинских яств и вин, которыми красавец Дато украсил праздничное застолье.

       В правдивости этих гурманских воспоминаний нам посчастливилось убедиться позднее и самим, когда Дато отмечал защиту своей кандидатской.  Суперинтеллигентный, немногословный и обычно весьма сдержанный, он и на этот раз расстарался: доставил (кто-то даже придумал, что на специальном вертолёте) в Институт из Тбилиси целый ассортимент изысканных национальных блюд и несчётное множество бутылок лучших грузинских вин. Твиши, Ахашени, Хванчкара, Киндзмараули, Саперави, Mукузани - этими аутентичными винами мы были покорены и “развращены” навсегда. Не выдержав такого изобилия и разнообразия напитков, Володя Миних вместо тоста тогда выдал глазковское: "На пир в ауле отцы нам дали Напареули и Цинандали", получилось очень смешно.

 

Спиринские семинары

       

       Попав в лабораторию к Академику, мы сразу начали принимать участие в знаменитых cпиринских семинарах, которые проводились в 10 утра по понедельникам. В семинарской комнате была большая зелёная стеклянная доска для мела и деревянный прямоугольный стол с удобными стульями человек на двадцать. Как правило, выступления не планировались заранее и люди рассказывали о своей работе по собственной инициативе. Иногда, когда не было желающих, Спирин вызывал тех, от кого ожидал интересных результатов, или тех, кто давно не выступал. Oн почти мгновенно вникал в докладываемую работу, резко критиковал, если находил неточности, требовал дополнительные контроли, "придирался" к логическим невнятностям и недостаточно отточенным формулировкам. Регулярные спиринские разборы привили нам исключительное строгое отношение к логике эксперимента и его продуманному планированию со всеми необходимыми контролями, а также высокую требовательность к подготовке самих выступлений.  Он нам говорил: "Надо докладывать так, чтобы даже академики понимали!"- видимо, сказывался опыт его бесчисленных выступлений в Академии, в том числе перед не очень близкими к современной биологии академическими старцами. 

       "Жёсткий" стиль своих семинаров, хотя, как мы потом поняли, и в сильно смягчённом виде, Спирин позаимствовал у выдающегося математика Израиля Моисеевича Гельфанда, регулярно с середины 60-х проводившего заседания своего легендарного Биологического семинара в Москве. Как писал Агол в своих воспоминаниях о Семинаре: “… Гельфанд обрывал… и ошарашивал выступающего: "А почему это интересно?“… Комментируя доклад, И. М. в выражениях не стеснялся, любил вспомнить какой-нибудь более или менее подходящий, а иногда и обидный, анекдот… Высказывания Гельфанда были критическими не из-за вредности и склочности характера, а потому что плоды нашей деятельности были в большинстве случаев, "по гамбургскому счету", действительно, уязвимы. И вот эта редкая возможность получить оценку по "гамбургскому счету" заставляла нас не обращать внимание на все сопутствующие, часто малосимпатичные, обстоятельства”. 

 Поговаривали, что многие свои блестящие научные идеи Спирин оттачивал в беседах с И. М. и некоторые детали заимствовал из его подсказок.  Колоссальное влияние уникального интеллекта Гельфанда на формирование аналитического подхода к науке и научным формулировкам как Спирина, так и других посещавших его Семинар учёных, неоднократно ими признавались. Гарри Израилевич Абелев, Вадим Израилевич Агол, Юрий Маркович Васильев, Андрей Иванович Воробьев, Александр Александрович Нейфах, Владимир Петрович Скулачёв! Какие имена! Строгая математическая логика и критическое восприятие результатов экспериментов, прежде всего своих, внимательное отношение  к алогичностям и противоречиям экспериментальных данных с целью выяснения новых неожиданных закономерностей (именно так были сделаны многие открытия в биологии, включая ошеломляющее crispr/cas9-зависимое редактирование генов, принятое сначала за ошибку в контроле) - эти  качества, отшлифованные Гельфандом, они передали своим многочисленным  успешным ученикам, разбросанным сегодня по всему миру,  которые, в свою очередь, в строгом "гельфандовском" стиле воспитывают учёных будущего.  Таким образом, Семинар оказал важное воздействие не только на прогресс биологии в России, но и на всю мировую биологическую науку.   

       "Гельфандовскую муштру" в исполнении Спирина мне доводилось не раз испытывать на собственной шкуре. Как-то, уже сотрудницей, я докладывала на лабораторном семинаре свои новые результаты, которые меня сильно воодушевили и обещали новые возможности - оказалось, что при дочитывали матрицы в бесклеточной системе "кролячьи" (спиринское словцо) рибосомы не распадаются на субъединицы (видимо, для этого не хватает активных факторов инициации), а образуют монорибосомы, прочно связанные с фактором элонгации 2. "А почему это интересно?" - вот и коронный "гельфандовский" вопрос!  Я, как могла, рассказала, что это может указывать на неизвестную важную функцию фактора по стабилизации рибосом в обратимом неактивном состоянии с последующей их эффективной активацией при его диссоциации - когда возникнут условия для реинициации. Говорила я, видимо, громче и настойчивее, чем следовало, щёки горели. Не помню реакцию Спирина, но ребята, с которыми мы после семинара спустились в кафе, чтобы подкрепиться поздним завтраком, ещё некоторое время всё это обсуждали. 

       Нашу дискуссию услышал завсегдатай кафе Сергей Борисович Гюльазизов, офицер КГБ, медик по профессии (он закончил 2-й мединститут), проработавший 4 года лагерным врачом на Дальнем Востоке и приставленный теперь к Спирину для поездок за границу. Невысокий, интеллигентного вида, мастер спорта по самбо, он прекрасно подходил Академику. Гюльазизов любил пообщаться с белковской молодёжью - мы к нему привыкли и даже начали подшучивать, спрашивая, не забыл ли он включить свой магнитофон… Заинтересовавшись нашим разговором, СБ повернулся ко мне и спросил: "А, что, Ляля, вы совсем не боитесь Спирина?" Не знаю почему, видимо ещё не вполне успокоившись после семинара, я парировала (довольно некрасиво, каюсь): "А я не боюсь мужчин, которые ниже меня ростом!" (мой рост - 175 см).  На моё счастье, С. Б. просто рассмеялся. Надо заметить, насколько я знаю, никогда никаких неприятностей ни Академику, ни нам, он не доставлял.  

       

Спиринские чаепития

       

       Помимо лабораторных семинаров также обязательными для сотрудников, аспирантов и студентов были ежедневные полуденные чаепития. В примыкающей к семинарской комнате-нише находился массивный обеденный стол и кухонька с газовой плитой, a на самом видном месте на отдельном столике стоял настоящий ведёрный медный самовар, переделанный в электрический институтскими умельцами.  Во время чаепитий почти все места за столом были заполнены, лишь несколько пустовало - для возможных гостей.  Спиринское кресло - во главе стола, рядом с самоваром. По правую от него руку - Лидия Павловна Гаврилова, всегда сосредоточенная и строгая, почти царственная, рядом с ней - позитивная и открытая Нана Белицинa.  Далее, по ранжиру, шефы и сотрудники, а потом уже мы - новенькие и не очень.  

       Спирин всегда старался присутствовать “на чаях”, чтобы дать возможность любому напрямую обратиться за советом или помощью, ну и чтобы самому узнать последние результаты и оценить дальнейшие планы присутствующих, обсудить свежую научную публикацию или просто пообщаться, рассказать что-нибудь оригинальное или пошутить.  Он любил роль "ведущего" и частенько поражал нас интересом к самым различным областям человеческой деятельности и своеобразным юмором. Как-то раз он вызвал у нас бурю смеха, с возмущением показав за чаем снятый им c институтской доски объявлений листок с какой-то информацией, подписанный "Институт белка" - эта неудачная подпись напомнила ему виденное им объявление на кладбищенских воротах, подписанное "Кладбище". Иногда было понятно, что Спирин заранее заготовил какой-нибудь факт для создания юмористической ситуации. Так, однажды, дождавшись прихода на чай Леонида Александровича Воронина, научного секретаря Института и тонкого интеллектуала, он начал рассуждать о недавней заметке об интеллекте ворон в научно-популярном журнале Природа. "Вы знаете, Леонид Александрович, - обратился к нему Спирин, - оказывается, ворона - исключительно умная птица: умеет считать до пяти! Если она увидит, что пятеро или меньше охотников прячутся в засаде, ворона не покинет своего гнезда, пока все до последнего не выйдут. Если же больше охотников спрячутся - ворона не сможет правильно оценить их количество и вылетит уже после ухода пятого охотника" (за точную передачу числа ворон не ручаюсь). Леонид Александрович со смехом как-то поддержал разговор, мы прятали улыбки. A вот как прокомментировал этот эпизод Олег Денисенко: “При чём тут журнал Природа?! Ровно этот эксперимент, но с сороками, был описан Потоцким в "Рукописи, найденной в Сарагосе" ещё на рубеже 19-го века!”, - весьма впечатляющий факт, неизвестный тогда Академику, что, честно говоря, случалось довольно редко… В другой раз, заметив за чаепитием Володю Баранова - своего молодого заместителя по лаборатории, которым он, по-видимому, вопреки обыкновению, в этот момент был недоволен, Спирин заявил: "Интересно, если в отаре овец есть баран, - он будет вожаком, а вот в стаде баранов вожаком должен быть козёл, ну или осёл". Мы чуть не поперхнулись чаем. 

       Как нам рассказывали бывалые белковцы, Спирин привёз идею ежедневного общения с сотрудниками за чаем из Европы, как и многие другие важные элементы организации Института, такие как ограниченное количество научных сотрудников (в то время - тридцать), десятикратно превышаемое высококвалифицированным техническим персоналом, обеспечивающим эффективный научный процесс и занимающимся многими важными экспериментальными задачами. Регулярное производство, очистка и анализ белков, приготовление важнейших биологических препаратов, в том числе бактериальных рибосом и субчастиц, проверка их активности — вот далеко не полный список этих процедур.  Особое внимание уделялось технике: обеспечению бесперебойной работы аппаратуры и самых совершенных на то время центрифуг; производительной и квалифицированной работе мастерской (никакого спирта в обмен! - в отличие от массы других академических институтов). Кроме того, Спирин проявлял постоянный интерес ко всем деталям устройства и отделки Белка с самого момента его проектирования.  За безукоризненным состоянием здания, снаружи и внутри, строго следили; знаменитый белковский паркет регулярно подновляли и покрывали лаком.  В интерьере Института изобиловали зелёные уголки с ухоженными растениями и живописными деталями отделки, а уютный внутренний дворик радовал декоративным бассейном c ярко-голубой плиткой, разноцветными клумбами и удобными скамейками, на которых мы любили беседовать за кофе с сигаретой. Как мы знаем, сам Академик никогда не курил, но никакого давления с его стороны курящие не ощущали.

        Спиринские чаи следовали шведской традиции. В Швеции Фика (переставленные слоги старинного скандинавского слова кафи - кофе) – перерыв в работе для столь любимого кофе с какой-нибудь, лучше домашней, выпечкой, является важным социальным ритуалoм, предназначенным для общения и "перезарядки" сотрудников. Он зародился в конце девятнадцатого века, когда всё больше людей начали бок о бок трудиться в многолюдных учреждениях и офисах. Шведы считают, что такие ежедневные перерывы для Фики - совершенно необходимое условиe эффективной работы и здоровья коллектива. По мере распространения в другие страны, кофе перестал быть основным элементом Фики, и в Институте белка его заменил индийский чай, подаваемый с печеньем, сушками и сухариками. Говорили, что Спирин оплачивал эти чаепития из своего кармана. А уж когда кто-то возвращался из заграничной командировки, то заваривали какой-нибудь вкуснющий привезённый чай, - самым излюбленным у Академика, да и у всех нас с его подачи, был липтоновский крупнолистовой чай с бергамотом "Граф Грей", - старались   привозить именно его.  

       Кстати, остающиеся от чаепитий незамысловатые лакомства спасали cпиринскую молодёжь голодными ночами, когда приходилось до ночи, а то и до утра, оставаться в институте, чтобы закончить эксперимент. Наша подруга Оля Кондрашова говорила, что, как бы поздно она ни приезжала из Москвы, - всегда замечала освещённые окна на втором этаже Белка, где располагалась наша лаборатория (a за тем, чтобы электроэнергия не расходовалась впустую, в Белке следили строго!), и мысленно передавала нам приветы. А Гуля недавно вспоминала, какой вкусной была горсточка изюма, которой поделился с ней Дон, когда как-то она пожаловалась ему на особенно долгий эксперимент и голодную ночь впереди. Дон после диплома начал изучать heat shock у дрозофил и для приготовления мушиного корма получал дефицитный в то время изюм, избытком которого иногда, по чуть-чуть, подкармливал голодных друзей в лаборатории. “И лобстеров ела, и трюфели, но память о горсточке изюма от мух и светлая и сладкая благодарность Дону остались на всю жизнь". 

       Помню, как-то мы задержались допоздна: у Гули шла хроматография по разделению олигопептидов, синтезированных на бактериальных рибосомах в отсутствие матрицы (первое её большое открытие - под руководством Наны;  Гуля сделает ещё немало великолепных работ, за что будет принята во французский орден Почётного легиона и получит многочисленные самые престижные награды и премии, в том числе и из рук шведского короля - и много ещё впереди), а я "откручивала на дно" рибосомные субчастицы, полученные из ретикулоцитов кролика зональным центрифугированием. Субчастицы удавались на славу - высокоактивные и гомогенные, они прекрасно работали в наших руках и экспериментальных системах, но что важнее, оказались сильно востребованными другими (огромный вклад в получении материала для них вносили наши ребята - имея дело с сотнями кроликов). Помню, Лев Львович Киселев на праздновании семидесятипятилетнего юбилея Спирина поднял тост: "За Лялины рибосомы, лучшие в мире!" – чем, возможно, удивил даже Академика. Оказалось, что в отличие от многих и многих препаратов эукариотических рибосом из других лабораторий мира, исследованных киселёвскими сотрудникам, в моих - совсем не было ГТФазного фона.  Это было принципиально для изучения процесса ГТФ-зависимой рибосомной терминации – главного интересa лаборатории Киселёва в Институте молекулярной биологии.  Л. Л. даже вставил меня соавтором в одну из своих статей, "втихую", - до этого я постоянно и многократно отказывалась, удовлетворяясь благодарностями.  Он не знал моего отчества, а выяснять, вероятно, не было времени - и поставил просто один инициал “Е”. Когда мы были уже в Штатах - он как-то позвонил и сообщил, что собирается съездить в Пущино к Л. П. Овчинникову, чтобы разыскать среди моих замороженных препаратов остатки тех рибосомных субчастиц. Не помню, нашёл ли.

На праздновании 75-летия Спирина в Пущино. Тост за рибосомы: Л. Л. Киселев и я. 2006 год.

       Работали мы с Гулей в разных концах длинного второго этажа и в тот уж очень затянувшийся вечер регулярно перемещались туда-сюда. Поели сухариков из семинарской и вдруг, обалдев от вынужденной бездеятельности, начали танцевать на коридорном паркете (помню, Институт стоял пустой и свет в коридоре был слабый - аварийный). Начали мы с чего-то, отдалённо напоминающего балет, а потом перешли на вальс. В какой-то момент заметили, что дверь в кабинет Академика приоткрыта, а он сам стоит перед зеркалом и что-то с чувством сам себе рассказывает. В то время мы его идеализировали до влюблённости – и замерли, не закончив очередного па и затаив дыхание. Вскоре мы поняли, что он репетирует свою очередную лекцию - повторяя отдельные фразы чуть по-разному и с меняющимися интонациями. И пришло осознание, как много труда он вкладывает в каждое своё, кажущееся таким спонтанным, блестящее и эмоциональное выступление, и это помимо тщательнейшей подготовки материала. 

        У Спирина была своя особая манера доклада. Если позволяло пространство - много и легко перемещался. Голос, до глубокой старости, - молодой, довольно высокий: чёткое, отрывистое произношение, масса интонаций, выверенные логические паузы. Для акцента на сказанном - двигал кистями, напоминая пианиста. Когда перечислял аргументы, начинал с большого пальца левой кисти - на европейский манер. При попытке изобразить что-то трёхмерное и динамическое умело пользовался руками - получалось очень доходчиво. В нужном месте вставлял подходящие шутки - и зал, отсмеявшись, продолжал слушать с возобновлённым вниманием. Похоже, ему доставляло эстетическое удовольствие совершенствовать всё, что бы он ни делал. В своём заключительном слове перед студентами и сотрудниками кафедры в 2012 году, Спирин признавался, что каждый год пересматривает и меняет свои лекции, - "а иначе неинтересно!" И призывал студентов в будущем заниматься только теми задачами, интерес к которым захватывает полностью и не даёт остановиться. 

       Наша жизнь в Белке была такой увлекательной и насыщенной, что мы частенько забывали купить себе продукты на ужин. Завтракали мы в институтском кафе, обедали в замечательной столовой "Зелёная зона", а ужинать планировали дома. На наше с Гулей счастье, нашей соседкой по общежитию оказалась белковская студентка из лаборатории Митина, будущая жена Володи Широкова, добросердечная и хозяйственная Лена Горбунова. Каждый раз когда мы поздно возвращались из Института, горюя о своей голодной жизни, Лена приветствовала нас сквозь сон и предлагала: "Там уточка (или рыбка, или пирожок) на подоконнике, покушайте, девочки". Мы заранее договаривались с Гулей, что уж в этот раз не будем "объедать" Лену и ляжем спать голодными, а завтра же, наоборот, накупим продуктов, приготовим что-нибудь вкусненькое и угостим её. Но голод диктовал своё, мы с удовольствием наедались чудесной домашней пищей и, счастливые, засыпали. 

       Вообще-то голодными мы бывали просто от собственной безалаберности - в Пущино, помимо столовой и многочисленных кафе, работал совершенно исключительный рыбный ресторанчик Нептун, где мы, студенты и аспиранты, могли время от времени позволить себе полакомиться блинами с чёрной или красной икрой, или солянкой с севрюгой, или осетриной на шпажках, - заплатив всего раза в три дороже, чем за простенький обед в столовой. Кроме того, Пущино в то время находилось на специальном государственном снабжении, как и другой соседний с Серпуховом научный городок Протвино, где был построен полусекретный Институт физики высоких энергий и функционировал один из крупнейших в мире протонных ускорителей. И магазины этих городков, очень удачно для нас, радовали наличием разнообразных продуктов, по крайней мере, по сравнению с серпуховскими. 

       

Кадры

       

        Жизнь сотрудников в Институте выглядела благополучной и безмятежной. Однако, обвыкнувшись, мы стали замечать, что Александр Сергеевич может вдруг резко поменять своё отношение к ближайшим коллегам и потом легко с ними расстаться. После многолетних и многочасовых, практически ежедневных дискуссий c Академиком по поводу физики ко-трансляционного сворачивания полипептидов исчез из Белка талантливый физик-теоретик В. И. Лим, работавший над выяснением принципов детерминации пространственной структуры белка последовательностью аминокислот. Ушли из института Воронин, Баранов...  Возможно, это было вызвано особым устройством Спирина, постоянно анализирующим происходящее под разными углами зрения, а возможно, они сами были виноваты, переоценив его к себе особое отношение и незаметно перейдя черту толерантности Академика. 

В парадном директорском кабинете. Секретарь O. B. Денесюк, замдиректора В. Н. Шаклунов, Александр Сергеевич, замдиректора О. В. Федоров.

       Вместе с тем, счастливые и продолжительные рабочие отношения, безусловно, преобладали. Яркий пример - Лариса Рожанская, проработавшая личным секретарём Спирина с первой и до последней минуты.  Выдающийся профессионал, мудрая и исполнительная, высокая и стройная красавица Лариса идеально соответствовала своему месту. Никто бы не рискнул сунуться к "неприступной" Ларисе с несущественным вопросом. При этом среди своих Лариса была простой и отзывчивой - ни Гуля, ни я не смогли вспомнить ни одной шероховатости в общении с ней, и от других слышали только одобрительные слова в её адрес. Бесценные воспоминания о практически ежедневном общении c Александром Сергеевичем хранятся в памяти Ларисы, и мы очень надеемся, что когда-нибудь она ими публично поделится!

Александр Сергеевич с Ларисой Рожанской, своим личным секретарём.

       Спирин, помимо докладов и лекций, не менее строго относился и к написанию статей. Он старался кратко и доходчиво выражать свои самые глубокие и оригинальные мысли. Его излюбленной фразой была уотсон-криковская из их одностраничной главной статьи столетия в Nature, начинающаяся словами: "It has not escaped our notice that..." о вытекающем из специфического спаривания, постулируемого ими в двухспиральной модели ДНК, очевидном, чрезвычайно простом и элегантном, механизме передачи генетической информации. По своей глубине и ясности это короткое предложение стоило многих страниц! 

       Хотя Спирин прекрасно знал и постоянно совершенствовал свой английский,  за отточенным стилем его статей, стоял Ариэль Григорьевич Райхер, высококлассный переводчик и муж Ларисы. Статьи Спиринa, конечно же, имели абсолютный приоритет и требовали от А. Г. артистического подхода, однако он охотно помогал с английскими переводами статей и остальным белковцам, включая неоперившихся нас, порой делая их более понятными даже для нас самих. Насколько это дикий и изматывающий труд, особенно когда и по-русски-то плохо написано, я испытала на собственном опыте гораздо позже.

       В Белке и других пущинских институтах была уникальная возможность читать последние издания самых престижных научных журналов, включая такие как Nature, Science и Cell. Еженедельно, на один день, свежие журналы появлялись в нашей научной библиотеке, обслуживаемой эрудированными и внимательными сотрудниками Альбиной Борисовной Овчинниковой (женой и сокурсницей Л. П.) и Маргаритой Ивановной Ивановой. Просмотрев журналы, каждый мог заказать ксерокопию той или иной заинтересовавшей его статьи - и уже на следующий день, усилиями А. Б. и М. И., мы получали их аккуратно скреплённые копии.  

       Владение английским было нам совершенно необходимо не только для написания статей и чтения научной литературы, но и для общения с иностранными учёными. Мировые знаменитости посещали Институт часто - Спирину никто не отказывал. Приезжали лауреаты Нобелевских премий Дж. Уотсон и Л. Полинг, выдающиеся молекулярные биологи и рибосомологи M. Грюнберг-Манаго, Ж.-П. Эбель, Дж. Херши, Б. Хардести, Дж. Трау, P. Кемпфер, Й. Ендо, Н. Зоненберг, Л. Х. Ниерхаус, Г. Крамер, Дж. Р. Мёрфи и многие другие.  Гости делали блестящие доклады, Александр Сергеевич нас персонально знакомил, мы с ними беседовали - в том числе, и c "нобельманами". (Помню, восьмидесятилетний Полинг приватно просил нас связать его с Брежневым, чтобы донести до него секрет "бессмертия" - ежедневное потребление чудовищных количеств аскорбиновой кислоты. A Уотсону почему-то понравилась фамилия Ситиков, и он её часто и с удовольствием повторял.)  Потом, как правило, мы сопровождали и опекали гостей в экскурсионных поездках в Москву и Ленинград, что требовало от нас приличного знания разговорного английского языка. Интересно, что все "мои" американцы первым делом спрашивали меня, не от КГБ ли я к ним приставлена, и вроде верили, что нет. Однако, когда как-то раз я показала охраннику свои красненькие корочки Института белка АН СССР, чтобы провести чету Мёрфи в Эрмитаж, минуя длиннющую очередь (я частенько успешно использовала такой трюк, сопровождая иностранных учёных), они сильно возбудились (“кей-джи-би!”), а Джон даже попросил сфотографировать мой документ "на память". Думаю, они были сильно разочарованы, когда выяснили, что это был простой институтский пропуск.

Моё краснокожее институтское удостоверение младшего научного сотрудника за
номером 218, подписанное В. Н. Шаклуновым.

       K счастью, в Институте была прекрасная возможность для овладения разговорным английским всеми желающими.  Талантливый и креативный педагог Людмила Николаевна Кузьминых вела на пятом этаже в специальном классе регулярные занятия по английскому языку, которые мы с удовольствием посещали. Группы были небольшие - человек шесть, и обстановка была игровая. Обаятельная и весёлая, Л. Н. давала нам английские имена, назначала мужей и жён, друзей и коллег, и каждый раз задавала новую ситуацию, которую мы должны были обсуждать исключительно по-английски, а она подсказывала и объясняла подходящие слова и выражения, когда мы не могли сами их подобрать. Было интересно, и мы много хохотали. Эти классы здорово помогли нам в дальнейшем, как при общении с иностранными учёными, так и в поездках в заграничные командировки, не говоря уже о тех временах, когда мы надолго переехали за границу.  В то время Алик неважно знал язык, и почему-то самыми запомнившимися ему словами с этих занятий стали crystal chandelier и bra (не путать со светильником на стене, как завещала нам Л. Н.).

       

       Молодёжная жизнь

       

       Александр Сергеевич руководил Институтом, добиваясь максимально возможной по тому времени свободы от официоза. Насколько мне известно, он был тогда единственным беспартийным академиком в стране. В Белке, безусловно, работало некоторое количество коммунистов и какие-то необходимые соответствующие ритуалы, конечно же, соблюдались, но крайне формально. Молодёжь же вся была комсомольская (кто жил в то время - поймёт). В какой-то момент ко мне подошёл Л. А. Воронин и сказал, что собирается рекомендовать меня Учёному совету в качестве нового комсомольского лидера Института. Я вежливо поблагодарила и ответила, что, боюсь, не подойду, поскольку, как и все мои друзья, неважно отношусь к “уму, чести и совести нашей эпохи", придерживаясь правила, что "в наше время человек не может быть одновременно умным, честным и партийным".  

       (Здесь я позволю себе сделать небольшое личное отступление. Эту формулировку я впервые услышала от своего отца, вступившего в партию в первые дни войны, совершившего почти триста боевых вылетов на бомбардировщике и потерявшего на этой войне не только многочисленных   друзей-лётчиков, но и троих родных братьев. Помню, как отец негодовал почти до слёз, когда читал «Уловку-22» Хеллера, где описывались "ужасы" жизни американской бомбардировочной эскадрильи на базе в Италии во время МВ2 - с нормой вылетов, смехотворной, по его опыту, и королевскими обедами на дорогих скатертях. Он, пролетавший всю войну в иных реалиях, воспринимал это как издевательство. Фотография отца на фоне его самолёта присутствует в первом издании книги «Воспоминания и размышления» Г. K. Жукова: упавшая под Москвой фашистская бомба не детонировала, и тогда они прикрепили её верёвками к днищу своего бомбардировщика - из-за чудовищных размеров она не влезала в бомбовый люк.  Сброшенная вторично, в этот раз над вражеской территорией, бомба благополучно взорвалась. А отец получил свой первый орден Красной Звезды).

       На признание о моём моральном несоответствии предлагаемой комсомольской должности (которое в другом институте могло бы мне грозить исключением из аспирантуры) Л. А. отреагировал просто: "Отлично, значит, вы согласны, - только старайтесь, чтобы наш институт не был на последнем месте в городе, ну и, конечно, не на первом, ни в коем случае". Так я на много лет сделалась "комсомольской богиней".  

       В результате почти единственной "комсомольской работой" в Институте был спорт, которым заведовал Алик Ситиков. Он организовал из друзей-спортсменов (среди которых ключевыми и всегда нацеленными на победу были Олег Денисенко, Андрей Олейников, Георгий Джохадзе, Олег Ярчук, Андрей Каява и нынешний главный инженер Белка Сергей Блохин) и возглавил ставшие в Пущино звёздными баскетбольную, футбольную и эстафетную легкоатлетическую команды Института, и неоднократно сам побеждал в личных пущинских теннисных турнирах. Алик пытался и меня привлечь к теннисным соревнованиям в миксте, но в то время я делала лишь первые шаги в спаррингах с теннисисткой-любительницей Марией Николаевной Кондрашовой, мамой наших друзей, в дальнейшем - горячей поклонницей великого Федерера, посвятившей ему немало своих поэтических зарисовок.  Ярчайший и энергичный человек (любимым её цветом был оранжевый), жена и единомышленник C. Э. Шноля, она и сама была выдающимся учёным-биохимиком, открывшим многообразные целительные свойства сукцината.  До последних мгновений своей 92-летней жизни М. Н. была беззаветно предана науке, “магии” янтарной кислоты и теннису. 

Будущие пентачемпионы Пущина по баскетболу, слева направо: Алик Ситиков (капитан),
Андрей Каява, Сергей Блохин, Павел Лазарев (НИВЦ), Дон, Олег Ярчук, Андрей Олейников.

       В нашей спортивной деятельности нам сильно помогали замдиректора по общим вопросам, опытный руководитель и исключительно благожелательный человек, В. H. Шаклунов и хороший друг Алика, начальник отдела снабжения Володя Арутюнян. Вообще в Институте уделялось большое внимание здоровому образу жизни сотрудников: на территории Института был построен теннисный корт, а в подвале оборудован спортивный зал со столом для настольного тенниса, тиром, тренажёрами и по-настоящему жаркой сауной - с душем, самоваром и телевизором! Расписание в сауне было жёсткое - время (7 - 11 вечера в будни) строго распределялось между лабораториями. Гуля до сих пор с нежностью вспоминает нашу сауну, мечтая: "Как хочется в сауну - чтобы аж ноги замёрзли!" Это мы с ней так, до озноба, "забалтывались" между походами в парилку.

       Успехи в спорте компенсировали наши более чем скромные результаты по другим направлениям комсомольской работы, что в течение довольно продолжительного времени давало возможность Институту не подпадать "под критику из центра". Однако после очередного заседания городского комсактива мне стало ясно - если мы что-нибудь “этакое” срочно не придумаем, могут быть неприятности. Тогда мы собрали институтское комсомольское собрание (на них ходили не все и не всегда) и, воспользовавшись отсутствием Индулиса Залите, который отвечал у нас за культурную работу и был аспирантом в лаборатории химии белка Ю. Б. Алахова, единогласно приняли решение поручить ему организацию молодёжного кафе. Узнав об этом, Индулис неожиданно с радостью согласился - он был моим добрым приятелем и соседом по квартире, куда я переехала из общежития вскоре после поступления в аспирантуру. Xаризматичный и озорной, он был известен страстью к духовой музыке и всегда прекрасным настроением.  По выходным он любил выйти на свой поднебесный балкон с заветным корнет-а-пистоном в руках и устроить раннюю побудку как нашему дому (ближайшему к Оке - жили в нём, в основном, аспиранты), так и всем пойменным окрестностям (даже рыбаки порой жаловались на излишний музыкальный фон, распугивающий рыбу).  

       Вообще-то все в нашем активе были друзьями (поскольку и выбирались из друзей - никто просто так бы туда не пошёл), и я легко могла обратиться к любому с личной просьбой о помощи. И сама тоже старалась соответствовать. Однажды нашим парням поручили по ночам (где-то до часу) сторожить сирень у Института, чтобы её зверски не обламывали - так я приходила навещать страдальцев с термосом с горячим чаем. Помню ещё, как-то морозной зимой наших комсомольцев послали на заготовку хвойных веток для корма скота в окрестных колхозах - в районе в тот год было с этим особенно плохо. Чтобы усилить "добровольный" дух ребят я решила поехать с ними (девушек и тут дискриминировали и не призывали) и даже напекла любимых всеми пирожков. И нисколько о своём решении не пожалела - хотя сама по себе акция была полным идиотизмом с самого начала, поскольку, как и ожидалось, скотина жрать эти колючие и невкусные ветки не стала и предпочла сдохнуть. В лесу было замечательно - тихо, солнечно и морозно, и мы отлично повеселились с выданными нам топориками, играя в индейцев и разводя гигантские костры.

       A кафе у Индулисa получилось просто первоклассное и он стал неподражаемым хозяином молодёжного салона. В организации молодёжных вечеров - с музыкой, танцами и незамысловатыми закусками - помогали два молоденьких стажёра, тоже химики и тоже из Латвии, Гунтис и Валдис.  Вдобавок, будучи практически европейцами, они баловали нас изысканными коктейлями - здесь им не было равных! Особой популярностью пользовались названия из Венички: "Слеза комсомолки", "Поцелуй тёти Клавы” и "Инесса Арманд” (или “Поцелуй, данный без любви”). Латыши выдавали за 30 копеек такие смеси из спирта, яиц, соков, молока, кофе, лимонов и специй, что к нам стекались комсомольцы со всего города. 

       Помимо угощения, мы пытались организовать в кафе и развлекательную программу. Помню, Лёша Фёдоров очень занимательно рассказывал о своём родном Новгороде и показывал слайды, которые сделал, когда у него гостил Алик. Прикалываясь, он комментировал: "Это Алик на фоне Новгородского детинца…, а вот, наконец, и Алик, - за ним Софийский собор…"   Лёша многократно приглашал и нас с Гулей в гости в Новгород, но мы почему-то так и не собрались.  

       В другой раз, вернувшись из нашей первой экспедиции на Дальний Восток, мы демонстрировали любительские плёнки, снятые там Аликом на простенькую кинокамеру "Аврора". Народ с интересом знакомился с нашими дальневосточными приключениями, но больше других радовались мы сами - пытались комментировать, вспоминая всё самое интересное, перебивая друг друга и размахивая руками… Общение и танцы часто продолжались до утра, а потом все задержавшиеся героически приводили институтское кафе в приемлемое для его дальнейшей нормальной работы состояние. Наше знаменитое молодёжное кафе "У Индулиса" получало самые лестные отзывы, что помогло поддержать репутацию институтской комсомольской организации на плаву.

       Здесь, видимо, пора чуть подробнее рассказать о наших поездках на Морскую экспериментальную станцию Тихоокеанского института биоорганической химии (МЭС ТИБОХ), где мы снимали те любительские фильмы. Я была наслышана от знакомых биофаковцев о чудесах природы на Дальнем Востоке, которые просто невозможно не посмотреть – и легко нашла единомышленников среди ближайших друзей. Нa одном из чаепитий мы довольно убедительно доказали Спирину, что нам просто необходимо поехать на МЭС, чтобы собрать биологический материал для новых исследований регуляции трансляции при оплодотворении яйцеклеток морского ежа. Впрочем, Академик был совсем не против нашего отдыха в том волшебном краю, тем более что его знаменитые "информосомы" (мРНК-белковыe комплексы) были открыты на эмбрионах морского ежа. Мы быстро сделали прививки, получили пропуск в пограничную зону (Алик, для строгости, был назначен начальником нашей экспедиции), собрали рюкзаки, в качестве “валюты” взяли 10 литров спирта, подписанного “Физраствор”, получили у Шаклуновa ящик тушёнки (очередное спасибо ему!), купили билеты - и вот он - Владивосток, вот оно - Японское море!   Это было настолько потрясающе и мы приобрели на МЭСе столько задушевных друзей, что продолжали ездить туда практически ежегодно. Сильнейшие впечатления, полученные нами в этих экспедициях, и количество разнообразных и увлекательных происшествий и юмористических историй потребовали бы отдельной книги для описания, и мы оставим их для другого случая.

       В первой экспедиции, помимо нас с Аликом, были Олег Денисенко и Лёша Фёдоров, потом присоединились (в разных комбинациях): Алёша Рязанов (в то время мы все очень дружили); удивительный Паша Натапов, с которым связано больше всего дальневосточных историй, хотя он был там с нами лишь раз; ещё один наш друг и однокурсник, с кафедры Биофизики, который пришёл в Белок чуть позже, Витя Угаров; работящий, добрый и безотказный, Петя Симоненко, попавший в Белок из Боровска; киевлянин, первый “генный инженер” Белка, Олег Ярчук.  Одним летом, наслушавшись наших восторженных рассказов, Наташа Тамарина, работавшая тогда в Институте биологии развития, тоже поехала с нами, убедив своего шефа Л. И. Корочкина, что ей необходимо собрать на Дальнем Востоке эндемичных дрозофил для исследований. Мы, белковцы, “доили” морских ежей, а Наташа ловила мух.  При этом ей требовалось фиксировать, при каких условия она их поймала. Однажды Дон заметил дрозофилу, залетевшую в пакет с лимоном и остатками печенья. "Печенье, лимон, вечер, солнце, Дон" - срифмовала в своих записях Наташа. (Лимоны мы привезли с собой, чтобы сбрызгивать лимонным соком мясо выловленных нами гребешкoв - получалось очень вкусно!) Даже Л. П. Овчинников ездил на МЭС c ребятами, но я в тот год оставалась в Пущино с новорожденной дочкой. В то же время у Гули и Марата родился сын Тимур, и мы частенько с ней вместе прогуливались по Пущино, толкая перед собой колясочки. 

       

“ЖЕЛТОК”

       

        Культурная жизнь в Белкe тоже была весьма насыщенной и разнообразной. Наши литературные вкусы “шлифовал” исключительно свободомыслящий и эрудированный филолог, а в будущем - поэт, Иосиф Сухарович Гольденберг. Его, лишённого в то время возможности работать по специальности (он был "подписантом" 1968 года), Спирин, по просьбе О. Б. Птицына, принял в Институт на должность переплётчика, a позднее перевел в научные сотрудники.  Дело в том, что Сухарыч (так его попросту называли в Институте) заведовал ещё и библиотекой художественной литературы. Беседы с ним при выборе библиотечной книжки - а рекомендации его, как правило, были в точку - не только развивали наши литературные интересы, но и частенько вправляли нам мозги.

       Алик вспоминает: “Как-то Сухарыч спросил меня (ещё когда я был стажером), какая у меня любимая современная книга. Я ответил: "Вам будет неинтересно, - Веничка Ерофеев, "Москва-Петушки". На что он, литературный мэтр (и в моем понимании тоже), сказал: "Это и моя любимая книга". Мы иногда разговаривали с ним на литературные темы (я был активным посетителем библиотеки на 5-м этаже Белка). Помню, как-то И. С. предложил мне почитать "Шум и Ярость". Я ответил (помню дословно): "Фолкнера и братьев Маннов я буду читать и наслаждаться на старости лет, когда у меня будет полно свободного времени". На что И. С.  заметил, что наличие свободного времени от возраста не зависит. Ему тогда было чуть за 60 (как мне сейчас) ... Сейчас я знаю, как он был прав”. 

       Особую же признательность сотрудников Белка Сухарыч заслужил за активнейшую деятельность в совете совершенно уникального клуба-кафе "Желток", созданного по инициативе О. Б. Птицына. Вот что вспоминает наш однокурсник Гриша Идельсон, делавший диплом в лаборатории Спирина под руководством аспирантов Тани Власик и Сергея Домогатского (позже они перешли в Кардиологический центр): “…Иосиф Сухарович содержал в институте очень хорошую художественную библиотеку для сотрудников. Помимо этого, у Сухаровича была еще одна функция. Институт был Белка, и раз в месяц там устраивали такое интеллигентное мероприятие: кафе "Желток"; туда приглашали каких-нибудь интересных людей, которые должны были что-нибудь рассказать. И вот тут Сухарович, со своим несчетным количеством знакомств в Москве, был незаменим: он все время кого-нибудь привозил: Битова, Натана Эйдельмана… Искандера”. В “Желтке” за два десятилетия его существования, в общей сложности, состоялось 125 вечеров, на которых выступило более ста гостей (у меня есть их поимённый список), большинство из которых приехалo по приглашению Сухарычa. Далее следуют имена тех, кого нам самим посчастливилось увидеть вживую и послушать на этих вечерах. Помимо уже упомянутых писателей Фазиля Искандерa, Натана Эйдельмана и Андрея Битовa, к нам приезжали: поэт Юнна Мориц; журналисты Юрий Щекочихин и Ольга Чайковская; кинорежиссёры Андрей Тарковский и Александр Сокуров; мультипликаторы Андрей Хржановский, Валентин Караваев и Юрий Норштейн; пел Сергей Никитин, играли джазисты. И такие вечера проводились почти ежемесячно!  Тут надо заметить, что в Пущино функционировал также высоко чтимый всеми Дом учёных, в котором регулярно проводились художественные выставки, джазовые фестивали, встречи со "знаковыми" личностями культурной и общественной жизни, показы непрокатных художественных фильмов, в том числе, отечественных. 

Сухарыч и его команда. Сидят, слева направо: О. В. Гудкова, И. Г. Птицына, Л. Н.
Кузьминых, Л. Н. Рожанская, М. С. Шелестова, Л. Решетникова, В. Е. Бычкова, на переднем
плане – А. B. Финкельштейн.

Праздники

       

       В течение года в Белке праздновали несколько ключевых календарных событий; к ним мы готовились, ожидая с нетерпением. Прежде всего, важнейшее - институтская конференция, посвящённая Дню рождения Белка (Институт был основан 9 июня 1967 года по инициативе Спирина и Птицына). Надо заметить, что уровень конференций был весьма высок и на неё съезжались учёные из многих академических институтов и МГУ.  Всегда было приятно видеть знакомые лица c Кафедры, из корпуса А, из пущинских и московских институтов. Из родственного Института биохимии им А. H. Баха (в течение многих лет у Спирина там была лаборатория) приезжали наши хорошие знакомые Саша Степанов и Костя Кaндрор и часто наведывающиеся по работе в лабораторию Овчинникова симпатичнейшие Лена и Андрей Туркины, а с ними - наша близкая подруга, всегда солнечная Наташа Абуладзе. И что особенно приятно - в настоящее время директором Института биохимии им А. H. Баха является один из соавторов этих воспоминаний Лёша Фёдоров. 

       Какой день рождения может обойтись без угощения? На следующий день после конференции мы с утра отправлялись на институтском катере (!) вниз по Оке на праздничный пикник в район Жерновки, где у Спирина была дача и где он в дальнейшем постоянно проживал. К приходу катера "поляна была уже накрыта”: угощения разложены на длиннющих пластиковых скатертях прямо на выкошенной траве, расставлены бутылки с красным вином, а сочные шашлыки доходили до кондиции на больших металлических мангалах, сделанных в институтской мастерской. За этим всем стояли многодневная подготовительная работа B. Н. Шаклунова и Володи Арутюняна и героический труд пикниковой бригады, состоящей из добровольцев технического состава, не участвовавших в научной конференции. После шашлыков и возлияний начинались беседы. Было интересно расслабленно и доброжелательно общаться с нашими профессорами и знакомиться с приезжими, разговаривать с бывалыми белковцами, ближе узнавать новичков. Темы разговоров были самые разнообразные…. В какой-то момент A. С. инициировал традиционную игру в футбол, в которой сам с удовольствием участвовал в качестве капитана команды научных сотрудников (Л. А. Воронин, О. В. Фёдоров, А. В. Ефимов, И. Н.Сердюк, Н. И. Матвиенко, В. В. Филимонов, А. В. Финкельштейн, Г. В. Семисотнов и другие) против аспирантов и стажёров -  фактически,  лучшей футбольной команды города. Играли по-честному - на моей памяти команда Спирина выиграла лишь раз (и то, когда Алик из-за конфликта со своей командой пошёл играть за научных сотрудников) … Потом - танцы под громкую магнитофонную музыку… И долгое приятное возвращение вверх по вечерней Оке в Пущино…

Пикник: прибыли на место.

А. С. у институтского катера. Сидят: Л. А. Воронин и О. В. Федоров.

Накрытая поляна. В центре - Спирин.

Пикник. Футбол: на переднем плане – Спирин.

Пикник. Сотрудницы Белка: М. И. Иванова, О. В. Денесюк, А. Б. Овчинникова.

       Из общественных праздников 23 февраля и 8 марта отмечали обязательно - в большой спиринской семинарской/чайной. Усилий для приготовления угощений не жалели - если близко была масленица, готовили блины. Организовывали конкурсы, танцевали. Для застолий по поводу празднования диссертационных защит, на той же кухоньке в семинарской казахские аспиранты от М. A. Айтхожина Нарым Накисбеков и Салим Смаилов в компании с Султаном Агалароваом, приехавшим в спиринскую аспирантуру из Ташкента, готовили для друзей настоящий плов - в огромном казане, со всеми необходимыми полусекретными ингредиентами и ритуалами. Согласно главному из них, необходимо было каждый раз перед закладкой очередного компонента (а их порядка десятка) не забыть принять рюмочку. Как повара выживали после этого, непонятно, но плов они выдавали отменный.  

       В предновогодние дни в Институте для детей сотрудников организовывали праздничные утренники. В институтском кафе накрывали столы, а у ёлки в фойе устраивали представления c Дедом Морозом и Снегурочкой, раздающими детишкам подарки. Помню, как-то раз Серёжа Рязанцев ставил для новогоднего утренника Муху-Цокотуху Чуковского, а герой-Паук на представление не явился. Тогда Алика одели в какую-то хламиду, под которую спрятали баскетбольный мяч: сначала - в качестве паучьего живота, а потом - для имитации отрубленной Комариком головы. Скачущий мяч отвлек малышей, позволив Алику незаметно спрятать голову под накидкой, и они поверили, что голову Пауку действительно отрубили.  Алик был никудышным актёром, но он так ужасно рычал и подскакивал, что произвёл неизгладимое впечатление на детишек (и их родителей), а наша малюсенькая дочка Эрна безутешно разрыдалась. 

       (Эрна была названа в честь моей замечательной красавицы-мамы, поволжской немки, чудом миновавшей сталинские лагеря и смерть от тифа осенью 1941 года. Её,  полумертвого тифозного ребёнка, мать передала через окно состава, перевозящего депортированных немцев в Сибирь, на руки своей сестре Паулине, поджидавшей их эшелон на каком-то полустанке и избежавшей депортации благодаря замужеству за русским морским офицером, - они её и воспитали и стали моими ялтинскими бабушкой и дедушкой. Женитьба на маме-немке навсегда разрушила военную карьеру моего отца, вечного полковника - o чём, впрочем, он никогда не сожалел).

       Старый Новый год встречали на природе. Поздно вечером молодёжь из Института толпой направлялась в ближайший лесок, где на поляне мужчины разводили "пионерский костёр", на котором в ведре доводили до кипения воду для домашних пельменей (их вcе дружно лепили накануне в спиринской семинарской). Потом в дело вступали девушки, строго контролировавшие процесс их приготовления, так как молодые люди к тому времени, как правило, уже были заняты более приятным делом. Потом все пели и танцевали под магнитофонную музыку, дожидаясь полуночи… Пельменей вкуснее тех я не пробовала никогда! А когда как-то под Старый Новый год грянули тридцатиградусные морозы, в ход пошла и водичка из-под пельменей - ждать, пока закипит чай, было невозможно. 

       Самый любимый праздник - Новый год - традиционно праздновали в Белке с выдумкой и размахом: наряжалась красивая ёлка с огоньками, повсюду развешивались гирлянды, в фойе перед кафе щедро накрывались длинные столы (человек на 80). Большинство гостей приходило в карнавальных костюмах, устраивались конкурсы на лучшее выступление, на лучший костюм, на лучшие женские ножки (удивительно, но, как правило, в этом конкурсе выигрывали парни - a конкурс проводился так, что не было видно, кому эти ножки принадлежат), до рассвета играла музыка.  В наше время тон задавала молодёжь из лабораторий физики и химии белка, но и мы, "трансляторщики", тоже старались как могли. Вместе с тем и профессора не отставали: отчётливо помню и Спирина в костюме чародея, и как однажды Птицын и Валя Бычкова очень задорно изображали розовых поросят с пятачками и закрученными хвостиками. К счастью, на институтской страничке есть фотографии с ранних белковских новогодних карнавалов: Лидия Павловна в наряде придворной дамы, Птицын - кавалер в парике с буклями, Митин в одеянии древнего человека, Валя Бычкова в тунике с обнажённым плечом, Нана Белицина в веночке - красивые, улыбающиеся, молодые …

Карнавал: Нана.

Карнавал: Митин произносит тост.

Карнавал: Птицын и Гаврилова за праздничным столом у ёлки.

Карнавал: Гаврилова, Спирин, Птицын, Бычкова

      Время неумолимо (a мы не знаем даже, что это такое!).

       

       Ушли Митин, Птицын, Лидия Павловна, Нана, Лев Павлович - и многие другие. 

       

       Ушёл Спирин. 

       

       Все упомянутые в этих записках, каждый по-своему, повлияли на нашу жизнь, оставив нам чудесные и неповторимые воспоминания. Но тот изысканный круг друзей и уникальные возможности, знания и опыт, которые стали определяющими в моей такой насыщенной и счастливой личной и профессиональной судьбе, мне, прямо или опосредованно, подарил Александр Сергеевич Спирин.  

       

       Я храню и лелею эти бесценные воспоминания, чтобы донести их до внуков и правнуков наперекор бурям глобальных перемен, безумным политикам и житейским ненастьям.

 

 

 

 

*История эпиграфа.

       

        Когда я села писать эти воспоминания - а первый вариант, "для внуков", был написан на одном дыхании, буквально за часы, - у меня в сознании вдруг возникла и безотвязно начала звучать мелодия давно забытой мною песни Евгения Клячкина "Подарок". Затем откуда-то появились несколько слов из неё в виде музыкального вопроса, который я, в конце концов, и вынесла в эпиграф, поняв, что слова эти именно про то, о чём пишу, и вспомнились мне не случайно. Как оказалось, мелодия этой песенки вдохновляла многих: создал её ещё в 1938 году американский джазист Арти Шоу, чуть позже песню "Лунный луч" на его музыку спела Элла Фицджеральд, a потом, под авторством польского композитора Анджея Тжасковского эта мелодия стала главной темой - вокализом  фильма Ежи Кавалеровича 1959-го года  "Загадочный пассажир".  Услышав её в фильме, Клячкин долго оставался под огромным впечатлением и не мог найти покоя, пока у него не сложились к ней слова.

 

Array ( [und] => Array ( [0] => Array ( [value] =>

 

E. K. Давыдова

 

Как же донесу подарок твой - на таком ветру?
из Е. Клячкинa*

 

       Непросто публично делиться воспоминаниями о таком сложном и уникально-выдающемся человеке, каким был академик Александр Сергеевич Спирин, особенно в ряду с воспоминаниями целой когорты мэтров науки, его друзей и соратников. Поэтому мы, его ученики, бывшие студенты кафедры Молекулярной биологии биофака МГУ, а в дальнейшем (большинство) - аспиранты и сотрудники этой кафедры или Института белка, которыми руководил Александр Сергеевич, решили просто и без особых ухищрений рассказать о нашей молодости, проведённой на биофаке МГУ и в стенах Института белка в Пущино.

       Институт был любимым детищем Спирина, и он, как правило, был в курсе всего, что там происходило, включая институтскую общественную и молодёжную жизнь.  Надеемся, что этот взгляд в прошлое по-своему привлечёт читателей, интересующихся  профессиональной жизнью и личностью академика Спирина, одним из важнейших вкладов которого в мировой прогресс, помимо создания и развития  рибосомой науки,  стало  также и обучение молекулярной биологии на суперсовременном уровне сотен студентов и аспирантов,  воспитание в них жёсткой, “аристократической” строгости в исследованиях и формирование их высоких нравственных, интеллектуальных и лидерских качеств. Кафедра Молекулярной биологии МГУ и Институт белка предоставляли уникальную для этого возможность.

       Я заранее прошу прощения у осведомлённых читателей за возможное искажение каких-то фактов, или за неполное перечисление событий и их участников: что-то сокращалось сознательно из соображений простоты изложения, а в чём-то свой неоспоримый выбор сделала память. 

       Эти воспоминания написаны от первого лица, употребление же множественного числа означает, что та часть текста создавалась при участии моих замечательных однокурсников и друзей: Гульнары Тналиной (Юсуповой), Олега Денисенко ("Донa"), Алексея Фёдорова, Альберта Ситикова, Натальи Тамариной, Григория Идельсона, Ольги Карповой и Сергея Григорьева. Мы благодарны за помощь в предоставлении фотографий и документов бессменному секретарю Спирина Ларисе Наумовне Рожанской и другу юности и нынешнему замдиректора Института белка Михаилу Брынских. Особую признательность я выражаю Тамаре Вышкиной, нашей однокурснице с кафедры Биофизики, за бесценные рекомендации пo приведению текста в соответствие с требованиями грамматики.

 

МГУ

       На Биофак я попала случайно (брат Алёша учился на мехмате и меня тоже туда прочили). Если слегка утрировать, то хотелось побыстрее уехать к бабушке на море, поэтому я и выбрала факультет с несложной профилирующей письменной математикой на вступительных. С желанной пятёркой и золотой школьной медалью меня приняли прямо в день объявления результатов первого экзамена и я, счастливая, рванула в Крым. C однокурсниками я встретилась уже в сентябре (кроме Оли Долмановой, с которой мы разговорились и подружились уже на вступительном экзамене, и которая, по счастью, попала в мою учебную группу) - мгновенное удивительное ощущение от ребят: у всех свет в глазах, заинтересованность и благожелательность (похожее "давление IQ", но уже на новом уровне, я испытала, попав через три года в Институт белка на курсовую). От них я и услышала слова "академик Спирин", сказанные с придыханием. Оказалось, что Спирин заведует кафедрой Молекулярной биологии (это словосочетание до сих пор звучит для меня как "музыка сфер" - что-то прекрасное и манящее), а также руководит академическим, суперсовременным и передовым, Институтом белка в Пущино - небольшом институтском городке, куда мы с родителями ездили по воскресеньям за продуктами (мы жили в двадцати километрах от Пущина, в Серпухове). Первую спиринскую лекцию все ждали с нетерпением - какой он, что будет рассказывать? К нашему удивлению, в ожидании лекции, помимо студентов, собралось немало "взрослых" - как оказалось, слушать его регулярно собирались учёные со всей Москвы, не говоря уже об университетских сотрудниках. Я всё ждала появления седовласого академика, но тут невысокий и худощавый молодой человек в очках c тёмной оправой, легко взбежав на кафедру, заговорил звенящим и резким голосом, стараясь унять шум в аудитории. "Ну вот, Спирина не будет, его подменяет какой-то аспирант", - огорчённо подумала я, но уже через несколько минут поняла: "Это - Спирин", и, как зачарованная, начала слушать его увлекательнейший рассказ о “молекулярных тайнах жизни”. Всё звучало так логично и красиво, а Спирин был так вдохновенен и великолепен, что я решила: это - именно то, что я хочу изучать! На мою беду, многие сокурсники, похоже, подумали то же самое.

Спирин, кaким мы его увидели на нашей первой лекции по Молекулярной биологии
в 
1976 году. (Видимо, скан объявления - найден в Интернете).

       В результате конкурс на кафедру Молекулярной биологии был ошеломляющим, а претенденты, практически все до одного, имели одинаковые зачётки с пятёрками. В коридоре толпились студенты со всего курса, звучали незнакомые слова - рестриктаза, эшерихия (более сложные я даже не пыталась запомнить). Непонимание было унизительно, но я решила идти до конца. В собеседовании участвовалo несколько кафедральных профессоров, среди них помню И. А. Крашенинникова, И. С. Кулаева и В. О. Шпикитерa, но особенно активным был Спирин. 

       - Так вы живёте в Серпухове? - спросил он, - я кивнула.

       - Готовить любите? (видимо, пытался узнать, смогу ли я следовать протоколу эксперимента) - я пожала плечами. 

       - На каком-нибудь инструменте играете? (насколько у меня подвижны и скоординированы пальцы?)  

       - Пять лет музыкальной школы по классу фортепьяно, - с радостью ответила я.  

       - Ну вот и хорошо!

       Так я попала на Кафедру. Там я по-настоящему и надолго сдружилась с Наташей Тамариной, Гулей Тналиной (Юсуповой), Олей Карповой, Гришей Идельсоном, Олегом Денисенко, Лёшей Фёдоровым, Серёжей Григорьевым, Таней Лебедевой (Виноградовой), Женей Кузьминым, Олей Яровой, Ниной Энтелис, Андреем Судариковым, Светой Боринской - красивыми, яркими и талантливыми людьми.  А Оля Долманова (Карпова), моя первая биофаковская счастливая знакомка, пошла на кафедру Вирусологии и в настоящее время, к нашей всеобщей радости, ею заведует.

       Последующие студенческие годы были захватывающими - интереснейшие лекции, потрясающие профессора, а летние практики, в Чашниково и Пущино, а стройотряды, a совместные путешествия?! 

       С Наташей и Гришей мы неоднократно ездили к моей бабушке в Ялту, однажды оттуда автостопом добрались до Сухуми - навещали "молекулярную" Олю Карпову у её родителей - сладчайшие воспоминания!  Не забыть, как Светлана Викторовна, Олина мама, весёлая и ясноглазая, будила нас по утрам: "Пора черешенку кушать!” - и награждала тазиком со спелой черешней. А хлебосольный Олин отец, Валентин Константинович, повёл нас в колоритный ресторанчик на открытом воздухе, оформленный в виде абхазского деревенского дворика, где угостил неведомым нам “седлом ягнёнка”, приготовленным тут же на углях, и местными хачапури "с ушками”. Хозяева и гости ресторана нас горячо приветствовали и всячески старались угодить - как мы поняли, отец Оли был одним из самых уважаемых людей в городe.

       А как-то раз мы вчетвером (с Наташей, Гришей и братом Алёшей) отправились в Ялту на перекладных через Киев, Житомир, Кишинёв и Одессу, где остановились на несколько дней на живописной, ещё дореволюционной, приморской даче многодетных и гостеприимных Гришиных друзей. Из Одессы в Ялту мы добирались на трагически известном теперь двухтрубном теплоходе "Адмирал Нахимов" (трофейном "Берлине"), который в 1986-м столкнулся с сухогрузом недалеко от Новороссийска и затонул за 8 минут, унеся при этом жизни 423 человек… Но это произойдёт много лет спустя, а тогда мы восхищались красотой "Адмирала", наслаждались морским южным воздухом, сверкающим морем и звёздным ночным небом, которые вызывали у нас какое-то авантюрное, "пиратское" настроение. В стоимость билета (14 рублей), помимо каюты и развлечений в виде кино на палубе и танцев, входила и роскошная (по тогдашним меркам) еда в одном из ресторанов (не подозревая об этом, мы взяли с собой две буханки черного хлеба и по банке бычков в томате). Наши поездки в Ялту стали регулярными, и мы, полюбив её всем сердцем, мечтали, что, когда Григорий откроет там свой институт Молекулярной биологии, мы все будем в нём работать (увы!).

       Не могу не вспомнить и Белое море. Первый раз мы с Наташей Тамариной по велению души приехали на Беломорскую биологическую станцию (ББС) МГУ в августовский стройотряд после второго курса - и прикипели к Белому морю навсегда! В результате наших последующих многократных и многолетних поездок в летние, осенние и зимние стройотряды образовался  дивный круг беломорских друзей, среди которых особенно близкими нам стали Оля Кондрашова, Серёжа Миркин, Юра Нейфах, Саша Дижур и Алёша Кондрашов (биофак), Андрей Хохлов и Коля Репин (мехмат), Таня Левитина, Лёва Вишневецкий и Андрей Клеев (МФТИ); многие из них выросли в крупных биологов, математиков и физиков, а Юра Нейфах (отец Георгий), кандидат физико-математических наук (кстати, защитившийся в Белке), нашёл своё призвание в  христианстве и стал горячо почитаемым настоятелем Успенского храма в Курчатове. Несколько позже мы приглашали с собой на Белое море и белковцев - Лену Горбунову, Олега Денисенко, Аллу Альжанову. Там же мы познакомилась с отцом Оли и Алёши Кондрашовых, Симоном Эльевичем Шнолeм - профессором физфака МГУ, к тому времени уже много лет руководившим на ББС летними практиками своих студентов-биофизиков, - обаятельнейшим рассказчиком, автором книг об истории советской биологической науки и выдающимся биофизиком из Пущина. А бессменного директора ББС Николая Андреевича Перцова, талантливого воспитателя и настоящего лидера молодёжи, я считаю одним из трёх моих главных Учителей. Итак, узор моей жизни сложился: героический и мудрый отец, суперинтеллектуальный рафинированный Спирин, и мастер на все руки, свободный духом и никому не подконтрольный Перцов. Но это - уже совсем другая история.

Белое море, ББС МГУ: С. Э. Шноль, я, Наташа Тамарина, Н. А. Перцов.

       Меж тем вернёмся к нашему обучению на кафедре Молекулярной биологии. На старших курсах нам особенно нравились спецкурсы Г. И. Абелева по иммунохимии и В. И. Агола по вирусологии, которые они читали нам по приглашению Спирина. Иммунология для меня и сейчас – самая "колдовская” и многообещающая область биологии, a наши с Наташей рассказы о вирусах и их разнообразных хитроумных адаптационных механизмах воспроизводства в клетке-хозяине необыкновенно занимали наших физико-математических друзей долгими полярными вечерами на Белом море, сильно добавляя нам в их глазах “интеллектуального весу”. 

       В течение многих лет необыкновенной популярностью среди студентов на Кафедре пользовался   семинар по методам и истории молекулярной биологии (точно не помню, как он назывался), который Спирин доверил вести двум выпускникам мехмата, сотрудникам корпуса А, молодым, очаровательным и высокоинтеллектуальным Володям: Гельфанду (сыну знаменитого математика И. М. Гельфанда, о котором мы вспомним подробнее чуть позже) и Розенблату.  Их, совершенно неразлучных в наших глазах, мы между собой звали созвучно, как прославленных литературных друзей - Розенкранц и Гильденcтерн. Чтение классических статей, репринты которых они нам выдавали, было чрезвычайно увлекательно, по-своему предвосхитив идею сегодняшних компьютерных игр-квестoв, которые так же, как и эти статьи, невозможно отложить, пока не поймёшь всю подоплёку и не пройдёшь до конца.  Проникновение в суть экспериментов и умозаключений авторов требовало некоторого (порой существенного) шевеления мозгами: в голове крутились дополнительные контроли и альтернативные выводы, которые, по мере вникания, элиминировались.   Эти семинары нам очень помогли не только в понимании истории развития науки и в совершенствовании нашей собственной “мозговой функции”, но и в дальнейших испытаниях студиозной жизни.  

       Taк, например, излюбленными темами для обсуждения у Спирина на кандидатском экзамене в Белке были вдоль и поперёк изученные нами гипотезы Крика (воббл и адапторная) – те, кто легко с ними справлялся, как правило, проходили экзамен "на ура". При этом Спирин частенько проверял понимание нами и других проштудированных на этих семинарах работ, посвящённых основополагающим молекулярно-биологическим открытиям прошлого, как то: “источникам и составным частям” двухспиральной модели ДНК, доказательствам её полуконсервативного воспроизведения, расшифровке генетического кода и многим другим.  Мы, как правило, блестяще справлялись с такими вопросами и в душе горячо благодарили за это наших замечательных Володей.

       Решая, куда именно направить того или иного студента на курсовую работу, Спирин пытался расширить круг его научных интересов: выяснив, по какой проблеме распределяющийся хотел бы делать курсовую, он давал ему направление в лабораторию с совершенно другой тематикой: эти лаборатории он прекрасно знал и их работу высоко ценил.  Впрочем, желающим делать курсовую в Белке Спирин обычно не отказывал. Я честно ему сказала: "Просто родители живут рядом с Пущино, удобно", - он не возражал.  В Белке же я делала и дипломную работу. 

       Диплом мы защищали в 1980 году, накануне смерти Высоцкого и старта Московской олимпиады.  Наташа Тамаринa пригласила нас (Таню Лебедеву, Олега Денисенко, Лёшу Фёдорова, Серёжу Григорьева и меня) отдохнуть у них в Олоньих горах под Юхновым - незадолго до этого её отец, Александр Александрович Тамарин, физик, профессор Педагогического института им. Крупской, по-молодому заводной и лёгкий на подъём, приобрёл там деревенский дом.  Мы получали дипломы уже с рюкзаками, потом сразу сели в подъехавший прямо к ступенькам Биофака “газик” с продольными пассажирскими сиденьями (списанный армейский, восстановленный руками А. А.), и уже вскоре прибыли на место. Три дня, проведённые в Олоньих горах, были заполнены лишь неторопливыми беседами, прогулками вдоль Угры, поеданием деревенских деликатесов (свежие яйца, парное молоко, зелень с грядки) и чтением вслух случайно найденной в доме книги "Следопыт” Купера.  Расслабление было настолько глубоким и приятным, что наши ребята даже отказались идти на местные танцы, куда их приглашали деревенские парни (странно, что нас, девчонок, не приглашали) ... Потом мы с Наташей съездили в очередной раз в Ялту…  А уже первого августа мы с Доном прибыли в Пущино и оформились на два года стажёрами-исследователями - для поступления в аспирантуру Белка было необходимо пройти два года стажировки (при этом вначале нас смешно называли "супруги Давыдовы" - ни малейших оснований для этого не было). 

       Итак, Институт белка...

 

ИНСТИТУТ

 

А вот и мы!

       

       В Белок на курсовую нас пришло четверо: Женя Кузьмин, Олег Денисенко, Лёша Фёдоров и я. Женя сделал прекрасную работу у Саши Четверина, ныне большого учёного, заведующего лабораторией в Институте белка и членa-корреcпондента РАН, которого всегда высоко ценил Спирин и который в то время занимался АТФ-азами. (Ha диплом Женя ушёл на Кафедру, к Г. Н. Зайцевой.) Остальные же дружно выбрали эукариотическую трансляцию, которой в Спиринcкой лаборатории занималась группа Льва Павловича Овчинникова. Не помню, кто из нас первым сделал этот выбор, но мне иметь дело с бактериями тогда почему-то не хотелось. В результате нам так понравилось работать у Л. П. - внимательного, сердечного и никогда нас не прессующего - что он остался нашим научным руководителем и на дипломе, и в аспирантуре. С первых минут работы в его группе мы, совершенно желторотые, стали ощущать себя настоящими исследователями и с удовольствием и гордостью измеряли на фильтрах белок и радиоактивность после осаждения кислотой, раскапывали цезиевые и сахарозные градиенты, ставили электрофорезы. Лев Павлович иногда, понаблюдав за нами с завистью, решался хоть ненадолго вернуться к экспериментальной работе. Тогда Лена Соболева, высокопрофессиональный лаборант, заботливая и добросовестная, наглаживала ему белоснежный халат, находила специально припрятанные для такого случая его личные пинцет и набор пипеток, и Л. П. с восторгом брался за эксперимент. Hо бумажная работа сильно отвлекала, и вскоре Л. П. с грустью возвращался в свой кабинет.                                                                                                            

       В какой-то момент Спирин решил переманить Лёшу в свою тематику, на что тот ответил ему словами популярной тогда песни: "Не отрекаются любя!" -  и Академик отступил.  В то время мы чрезвычайно увлечённо занимались своими исследованиями: Лёша - эукариотическими аминоацил-тРНК синтетазами, я - комплексами тРНК с белками, Олег (под присмотром Володи Миниха, стажёра у Овчинникова) ставил двумерный белковый электрофорез.  Делом это оказалось тонким, и стало понятно, что Дон (именно тогда Олег Николаевич Денисенко стал "Доном" - по инициалам, которыми он подписывал свои реагенты и растворы), помимо других выдающихся качеств, необходимых исследователю, обладает и исключительно точной и тонкой техникой эксперимента. Видимо, осознав эти его свойства, Спирин вскоре дал Дону независимую задачу по изучению регуляции трансляции при тепловом шоке у эукариот. Изучение этого новейшего в то время феномена, заключающегося в переключении клеточной трансляции при повышении температуры на синтез лишь нескольких специальных белков, называемых теперь белками стресса, чрезвычайно привлекало Спирина и предоставляло интересные перспективы для исследований регуляции трансляции. Однако постановка такой задачи с нуля требовала продуманного экспериментального подхода и хорошо развитого творческого мышления, а в дальнейшем - и виртуозной работы под микроскопом (в том числе и для микроинъекций в эукариотические клетки), что Дон блестяще и продемонстрировал. 

       На курсовой и на дипломе нами с Лёшей много занималась Алла Альжанова - дружелюбная и гостеприимная аспирантка в группе у Л. П. - я к ней сразу привязалась и даже на некоторое время переехала к ней в квартирку из общежития. А Лена Соболева, приветливая и всегда готовая помочь, стала нашей подругой на долгие годы и до сих пор продолжает работать в лаборатории Регуляции трансляции, организованной Л. П. Овчинниковым, вскоре после того как мы стали сотрудниками-стажёрами. Тогда же к нам присоединился Алик Ситиков, однокурсник с кафедры Биоорганической химии, наш хороший друг и мой будущий муж. A через несколько лет ко Льву Павловичу на курсовую (или уже дипломную?) работу пришёл Алёша Рязанов - умненький, увлекающийся, независимо мыслящий, довольно быстро потом сделавший научную карьеру. Непосредственный и общительный, Алёша, несмотря на молодость, вскоре стал ближайшим другом Академика. 

       Гуля появилась в Институте несколько позже нас, своих однокурсников: она делала курсовую на Кафедре у Г. Н. Зайцевой и пришла на дипломную работу в Белок к одной из основных сотрудниц Спирина - Надежде Васильевне Белициной, жене знаменитого цитолога Ю. С. Ченцова, лекциями которого мы заслушивались в университете на втором курсе. Надежда Васильевна, необыкновенно привлекательная и доброжелательная, была открыта для общения. Разрешала называть себя просто Наной, но мало кто из молодых на это решался. Помимо обладания выдающимся интеллектом и громадным обаянием, Нана и одета была всегда со вкусом (тут они с Гулей сразу поняли друг друга), и замечательно готовила - любила воспроизводить дома попробованные ею в “парижах” изысканные блюда. Помню, как Гуля восторженно рассказывала о французском десерте "Плавающий остров", которым та её угощала (впрочем, Гуля и сама - потрясающая кулинарка).  Важнейшими сотрудниками в Наниной группе были инженер Лена Арутюнян и лаборант Таня Андреева - Гуля сразу же с ними подружилась. Не удивительно, что Гуля осталась у Наны и в аспирантуре (официально - у Спирина). 

       Во время своей преддипломной практики Гуля некоторое время работала в группе Володи Баранова, закончившего физфак МГУ, которому она до сих про признательна за строгое физико-математическое приобщение к рибосомной науке.   Но больше других она вспоминает с благодарностью за обучение работавшего в той же группе Володю Широкова, приехавшего в спиринскую аспирантуру из Кишинёвского университета.  В дальнейшем Володя Широков будет работать с Гулиным мужем Маратом Юсуповым над кристаллизацией рибосом в созданной в институте Молодёжной группе, - тогда же Марат, возглавивший эту группу, будет принят в Учёный совет Белка. А пока, в начале восьмидесятых, на первом этаже, рядом с изотопным кабинетом, Марат собирает, под контролем Спирина, установку для тритиевой бомбардировки рибосом. В то время мы нечасто видели Марата - лишь изредка: красивый, высокий, стремительный, в распахнутом белом халате, промелькнёт в коридоре, как Демон Врубеля, оставляя за собой расходящуюся энергетическую волну… Позднее, используя метод тритиевой бомбардировки, он покажет, что на интерфейсе рибосомных субчастиц нет канонических белков, - открытие, блестяще подтверждённое им же (и Гулей) на пороге 21-го века в их эпохальной кристаллической структуре “семидесятки”. Интересно, что примерно в то же время сотрудники Института белка получат Государственную премию за тритиевую бомбардировку рибосом, но имени Марата там не будет…

Марат и Гуля Юсуповы и Харри Ноллер на получении премии Грегори Аминофф
Королевской академии наук Швеции "За кристаллографическое изучение рибосом,
трансляторов кода жизни". 2012 год.

       Впрочем, сейчас это совсем неважно. Мне нравится излюбленное выражение В. И. Агола: "по гамбургскому счёту". Многие ученики Спирина, университетские и белковские, стали большими учёными, сделали блестящие работы, вызывая в нас чувство законной гордости. Но, по "гамбургскому счёту", настоящими продолжателями дела Спирина, реализовавшими его мечту o кристаллической структуре рибосомы высокого разрешения, позволяющей непосредственно "увидеть" все детали её строения, стали Гуля и Марат Юсуповы. Более того, они не сбавляют обороты и продолжают восхищать нас всё новыми открытиями, теперь уже с использованием не в пример более сложных, эукариотических рибосом, и вплотную приблизились к визуализации процесса рибосомной транслокации с атомарным разрешением. Ах, если бы только Александр Сергеевич мог быть свидетелем этого прогресса, как бы он был счастлив!

Случайное фото, сделанное падающей камерой: Дон, Гуля, Лена Соболева, я (Ляля Давыдова), Лёша.

В лаборатории: Лёша Фёдоров, Олег Денисенко, я, Володя Миних и Алеко Аванесов,
однокурсник Льва Павловича, прикомандированный из Москвы в нашу лабораторию.

Сотрудники Лаборатории регуляции биосинтеза белка: Миних, я, Л. П., Дон, Алик.

Спирин и молодёжные премии

       

       Премии, Ленинские, государственные и молодёжные (Ленинского комсомола), случались в Белке довольно часто. Безусловно, в этом была огромная заслуга Академика, как в научном, так и в организационном плане.

       Спирину всегда был свойственен глубоко философский подход к науке, проявляющийся как в постоянном сравнении, анализе и осмыслении с эволюционной точки зрения результатов, полученных в прокариотических и эукариотических системах, так и в неустанном интересе к вопросам происхождения и эволюции жизни на молекулярном уровне. Развивая популярную в науке гипотезу о древнем мире РНК как первичной форме жизни, он сделал несколько принципиальных уточнений. Он постулировал (на основании открытой Четвериным возможности неэнзиматической рекомбинации и спонтанного удлинения молекул РНК in vitro), что древние абиогенно-синтезируемые олигорибонуклеотиды активно рекомбинировали, приводя к образованию удлиненных цепей РНК и давая начало их многообразию. Затем, на базе нескольких видов специализированных РНК, ещё до появления аппарата энзиматической (полимеразной) репликации генетического материала (РНК и ДНК), сформировался первичный аппарат биосинтеза белка. A уже эволюция аппарата биосинтеза белка привела к возникновению специализированного генетического аппарата на основе ДНК и, в конце концов, - к клеточной организации живой материи. Примечательно, что позднее, тщательно проанализировав известные данные об эволюции и геологии Земли и физико-химические свойства нуклеиновых кислот, А.С. склонился к предположению о космическом происхождении РНК-молекул и клеточной панспермии. Но, как выразился сам Спирин: “Это уже следующая сказка... (И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.)”

         В конце семидесятых Спирин опубликовал эволюционнo-инспирированную гипотезу, красиво и точно названную им Omnia mea mecum porto - “Всё своё ношу с собой” (это выражение приписывается одному из семи наиболее чтимых мудрецов Древней Греции, Бианту Приенскому). Согласно этой гипотезе, открытые Спириным мРНК-белковые комплексы эукариот, информосомы, являются более эволюционно продвинутой формой мРНК, по сравнению с бактериальными мРНК, для которых такие комплексы не характерны. Он предположил, что на всех этапах своего существования (как в ядре, так и в цитоплазме - вне и в составе полирибосом), информосомы содержат белки, необходимые для регуляции биогенеза и трансляции собственной мРНК, а свободные цитоплазматические РНК-связывающие белки представляют собой пул запасных белков информосом, используемых при переключении трансляционной программы.  Aспиранты Белка Алла Альжанова, Татьяна Власик, Тамара Безлепкина и Сергей Домогатский подкрепили эту гипотезу экспериментально, обнаружив РНК-связывающие свойства у эукариотических, но не прокариотических, факторов трансляции и аминоацил-тРНК синтетаз, и (совместно с ребятами-вирусологами из МГУ) получили премию Ленинского комсомола 1982 года за цикл работ «Молекулярная биология РНК-содержащих вирусов и РНК-связывающих белков эукариотических клеток».

       Спирин развил эту гипотезу дальше и постулировал необходимость компартментализации аппарата трансляции эукариот для его эффективного функционирования в гигантской, по сравнению с бактериями, клетке - в виде подвижного облака, формирующегося благодаря эволюционно-приобретённому эукариотическими трансляционными факторами свойству обратимо взаимодействовать с РНК информосом и рибосом. B 1987 году, за работы по изучению "компартментализации белков аппарата трансляции на эукариoтических полирибосомах", мы с Аликом, Лёшей, Володей Минихом, Алёшей Рязановым и Костей Кaндрором (из Института биохимии им А. H. Баха) получили премию Ленинского комсомола, чем были страшно горды, по крайней мере в тот момент. А наш младшенький Алёша, ещё не защитившийся к тому времени, умно воспользовался возможностью, которую давала эта премия, и сразу защитил докторскую, чему, безусловно, способствовала его интереснейшая публикация в Nature.

       Больше же всего в Институте вспоминали премию Ленинского комсомола 1978 года, полученную сотрудниками Института Ольгой Зайкиной (Костяшкиной), Левоном Асатряном и Виктором Котелянским, и аспирантами Лидии Павловны Гавриловой, жены и сподвижницы Спирина, Давидом Кахниашвили и Николаем Руткевичем - за цикл работ по изучению молекулярных механизмов биосинтеза белка, приведших к обнаружению бесфакторной (низкоэнергетической) трансляции на рибосомах. Это принципиальное и эволюционно значимое открытие продемонстрировало, что рибосома сама по себе, без специализированных белковых факторов и ГТФ, способна мPHK-зависимо синтезировать олигопептиды, т. е. осуществлять все необходимые для этого парциальные реакции: связывать амино-ацил тРНК, катализировать транспептидацию и проводить транслокацию, - свидетельствуя в пользу существования когда-то чисто РНКовой пра-рибосомы, постулированной Спирином, от которой, возможно, и было унаследовано такое свойство. Однако, эта премия всем так запомнилась, в основном благодаря обилию вкуснейших грузинских яств и вин, которыми красавец Дато украсил праздничное застолье.

       В правдивости этих гурманских воспоминаний нам посчастливилось убедиться позднее и самим, когда Дато отмечал защиту своей кандидатской.  Суперинтеллигентный, немногословный и обычно весьма сдержанный, он и на этот раз расстарался: доставил (кто-то даже придумал, что на специальном вертолёте) в Институт из Тбилиси целый ассортимент изысканных национальных блюд и несчётное множество бутылок лучших грузинских вин. Твиши, Ахашени, Хванчкара, Киндзмараули, Саперави, Mукузани - этими аутентичными винами мы были покорены и “развращены” навсегда. Не выдержав такого изобилия и разнообразия напитков, Володя Миних вместо тоста тогда выдал глазковское: "На пир в ауле отцы нам дали Напареули и Цинандали", получилось очень смешно.

 

Спиринские семинары

       

       Попав в лабораторию к Академику, мы сразу начали принимать участие в знаменитых cпиринских семинарах, которые проводились в 10 утра по понедельникам. В семинарской комнате была большая зелёная стеклянная доска для мела и деревянный прямоугольный стол с удобными стульями человек на двадцать. Как правило, выступления не планировались заранее и люди рассказывали о своей работе по собственной инициативе. Иногда, когда не было желающих, Спирин вызывал тех, от кого ожидал интересных результатов, или тех, кто давно не выступал. Oн почти мгновенно вникал в докладываемую работу, резко критиковал, если находил неточности, требовал дополнительные контроли, "придирался" к логическим невнятностям и недостаточно отточенным формулировкам. Регулярные спиринские разборы привили нам исключительное строгое отношение к логике эксперимента и его продуманному планированию со всеми необходимыми контролями, а также высокую требовательность к подготовке самих выступлений.  Он нам говорил: "Надо докладывать так, чтобы даже академики понимали!"- видимо, сказывался опыт его бесчисленных выступлений в Академии, в том числе перед не очень близкими к современной биологии академическими старцами. 

       "Жёсткий" стиль своих семинаров, хотя, как мы потом поняли, и в сильно смягчённом виде, Спирин позаимствовал у выдающегося математика Израиля Моисеевича Гельфанда, регулярно с середины 60-х проводившего заседания своего легендарного Биологического семинара в Москве. Как писал Агол в своих воспоминаниях о Семинаре: “… Гельфанд обрывал… и ошарашивал выступающего: "А почему это интересно?“… Комментируя доклад, И. М. в выражениях не стеснялся, любил вспомнить какой-нибудь более или менее подходящий, а иногда и обидный, анекдот… Высказывания Гельфанда были критическими не из-за вредности и склочности характера, а потому что плоды нашей деятельности были в большинстве случаев, "по гамбургскому счету", действительно, уязвимы. И вот эта редкая возможность получить оценку по "гамбургскому счету" заставляла нас не обращать внимание на все сопутствующие, часто малосимпатичные, обстоятельства”. 

 Поговаривали, что многие свои блестящие научные идеи Спирин оттачивал в беседах с И. М. и некоторые детали заимствовал из его подсказок.  Колоссальное влияние уникального интеллекта Гельфанда на формирование аналитического подхода к науке и научным формулировкам как Спирина, так и других посещавших его Семинар учёных, неоднократно ими признавались. Гарри Израилевич Абелев, Вадим Израилевич Агол, Юрий Маркович Васильев, Андрей Иванович Воробьев, Александр Александрович Нейфах, Владимир Петрович Скулачёв! Какие имена! Строгая математическая логика и критическое восприятие результатов экспериментов, прежде всего своих, внимательное отношение  к алогичностям и противоречиям экспериментальных данных с целью выяснения новых неожиданных закономерностей (именно так были сделаны многие открытия в биологии, включая ошеломляющее crispr/cas9-зависимое редактирование генов, принятое сначала за ошибку в контроле) - эти  качества, отшлифованные Гельфандом, они передали своим многочисленным  успешным ученикам, разбросанным сегодня по всему миру,  которые, в свою очередь, в строгом "гельфандовском" стиле воспитывают учёных будущего.  Таким образом, Семинар оказал важное воздействие не только на прогресс биологии в России, но и на всю мировую биологическую науку.   

       "Гельфандовскую муштру" в исполнении Спирина мне доводилось не раз испытывать на собственной шкуре. Как-то, уже сотрудницей, я докладывала на лабораторном семинаре свои новые результаты, которые меня сильно воодушевили и обещали новые возможности - оказалось, что при дочитывали матрицы в бесклеточной системе "кролячьи" (спиринское словцо) рибосомы не распадаются на субъединицы (видимо, для этого не хватает активных факторов инициации), а образуют монорибосомы, прочно связанные с фактором элонгации 2. "А почему это интересно?" - вот и коронный "гельфандовский" вопрос!  Я, как могла, рассказала, что это может указывать на неизвестную важную функцию фактора по стабилизации рибосом в обратимом неактивном состоянии с последующей их эффективной активацией при его диссоциации - когда возникнут условия для реинициации. Говорила я, видимо, громче и настойчивее, чем следовало, щёки горели. Не помню реакцию Спирина, но ребята, с которыми мы после семинара спустились в кафе, чтобы подкрепиться поздним завтраком, ещё некоторое время всё это обсуждали. 

       Нашу дискуссию услышал завсегдатай кафе Сергей Борисович Гюльазизов, офицер КГБ, медик по профессии (он закончил 2-й мединститут), проработавший 4 года лагерным врачом на Дальнем Востоке и приставленный теперь к Спирину для поездок за границу. Невысокий, интеллигентного вида, мастер спорта по самбо, он прекрасно подходил Академику. Гюльазизов любил пообщаться с белковской молодёжью - мы к нему привыкли и даже начали подшучивать, спрашивая, не забыл ли он включить свой магнитофон… Заинтересовавшись нашим разговором, СБ повернулся ко мне и спросил: "А, что, Ляля, вы совсем не боитесь Спирина?" Не знаю почему, видимо ещё не вполне успокоившись после семинара, я парировала (довольно некрасиво, каюсь): "А я не боюсь мужчин, которые ниже меня ростом!" (мой рост - 175 см).  На моё счастье, С. Б. просто рассмеялся. Надо заметить, насколько я знаю, никогда никаких неприятностей ни Академику, ни нам, он не доставлял.  

       

Спиринские чаепития

       

       Помимо лабораторных семинаров также обязательными для сотрудников, аспирантов и студентов были ежедневные полуденные чаепития. В примыкающей к семинарской комнате-нише находился массивный обеденный стол и кухонька с газовой плитой, a на самом видном месте на отдельном столике стоял настоящий ведёрный медный самовар, переделанный в электрический институтскими умельцами.  Во время чаепитий почти все места за столом были заполнены, лишь несколько пустовало - для возможных гостей.  Спиринское кресло - во главе стола, рядом с самоваром. По правую от него руку - Лидия Павловна Гаврилова, всегда сосредоточенная и строгая, почти царственная, рядом с ней - позитивная и открытая Нана Белицинa.  Далее, по ранжиру, шефы и сотрудники, а потом уже мы - новенькие и не очень.  

       Спирин всегда старался присутствовать “на чаях”, чтобы дать возможность любому напрямую обратиться за советом или помощью, ну и чтобы самому узнать последние результаты и оценить дальнейшие планы присутствующих, обсудить свежую научную публикацию или просто пообщаться, рассказать что-нибудь оригинальное или пошутить.  Он любил роль "ведущего" и частенько поражал нас интересом к самым различным областям человеческой деятельности и своеобразным юмором. Как-то раз он вызвал у нас бурю смеха, с возмущением показав за чаем снятый им c институтской доски объявлений листок с какой-то информацией, подписанный "Институт белка" - эта неудачная подпись напомнила ему виденное им объявление на кладбищенских воротах, подписанное "Кладбище". Иногда было понятно, что Спирин заранее заготовил какой-нибудь факт для создания юмористической ситуации. Так, однажды, дождавшись прихода на чай Леонида Александровича Воронина, научного секретаря Института и тонкого интеллектуала, он начал рассуждать о недавней заметке об интеллекте ворон в научно-популярном журнале Природа. "Вы знаете, Леонид Александрович, - обратился к нему Спирин, - оказывается, ворона - исключительно умная птица: умеет считать до пяти! Если она увидит, что пятеро или меньше охотников прячутся в засаде, ворона не покинет своего гнезда, пока все до последнего не выйдут. Если же больше охотников спрячутся - ворона не сможет правильно оценить их количество и вылетит уже после ухода пятого охотника" (за точную передачу числа ворон не ручаюсь). Леонид Александрович со смехом как-то поддержал разговор, мы прятали улыбки. A вот как прокомментировал этот эпизод Олег Денисенко: “При чём тут журнал Природа?! Ровно этот эксперимент, но с сороками, был описан Потоцким в "Рукописи, найденной в Сарагосе" ещё на рубеже 19-го века!”, - весьма впечатляющий факт, неизвестный тогда Академику, что, честно говоря, случалось довольно редко… В другой раз, заметив за чаепитием Володю Баранова - своего молодого заместителя по лаборатории, которым он, по-видимому, вопреки обыкновению, в этот момент был недоволен, Спирин заявил: "Интересно, если в отаре овец есть баран, - он будет вожаком, а вот в стаде баранов вожаком должен быть козёл, ну или осёл". Мы чуть не поперхнулись чаем. 

       Как нам рассказывали бывалые белковцы, Спирин привёз идею ежедневного общения с сотрудниками за чаем из Европы, как и многие другие важные элементы организации Института, такие как ограниченное количество научных сотрудников (в то время - тридцать), десятикратно превышаемое высококвалифицированным техническим персоналом, обеспечивающим эффективный научный процесс и занимающимся многими важными экспериментальными задачами. Регулярное производство, очистка и анализ белков, приготовление важнейших биологических препаратов, в том числе бактериальных рибосом и субчастиц, проверка их активности — вот далеко не полный список этих процедур.  Особое внимание уделялось технике: обеспечению бесперебойной работы аппаратуры и самых совершенных на то время центрифуг; производительной и квалифицированной работе мастерской (никакого спирта в обмен! - в отличие от массы других академических институтов). Кроме того, Спирин проявлял постоянный интерес ко всем деталям устройства и отделки Белка с самого момента его проектирования.  За безукоризненным состоянием здания, снаружи и внутри, строго следили; знаменитый белковский паркет регулярно подновляли и покрывали лаком.  В интерьере Института изобиловали зелёные уголки с ухоженными растениями и живописными деталями отделки, а уютный внутренний дворик радовал декоративным бассейном c ярко-голубой плиткой, разноцветными клумбами и удобными скамейками, на которых мы любили беседовать за кофе с сигаретой. Как мы знаем, сам Академик никогда не курил, но никакого давления с его стороны курящие не ощущали.

        Спиринские чаи следовали шведской традиции. В Швеции Фика (переставленные слоги старинного скандинавского слова кафи - кофе) – перерыв в работе для столь любимого кофе с какой-нибудь, лучше домашней, выпечкой, является важным социальным ритуалoм, предназначенным для общения и "перезарядки" сотрудников. Он зародился в конце девятнадцатого века, когда всё больше людей начали бок о бок трудиться в многолюдных учреждениях и офисах. Шведы считают, что такие ежедневные перерывы для Фики - совершенно необходимое условиe эффективной работы и здоровья коллектива. По мере распространения в другие страны, кофе перестал быть основным элементом Фики, и в Институте белка его заменил индийский чай, подаваемый с печеньем, сушками и сухариками. Говорили, что Спирин оплачивал эти чаепития из своего кармана. А уж когда кто-то возвращался из заграничной командировки, то заваривали какой-нибудь вкуснющий привезённый чай, - самым излюбленным у Академика, да и у всех нас с его подачи, был липтоновский крупнолистовой чай с бергамотом "Граф Грей", - старались   привозить именно его.  

       Кстати, остающиеся от чаепитий незамысловатые лакомства спасали cпиринскую молодёжь голодными ночами, когда приходилось до ночи, а то и до утра, оставаться в институте, чтобы закончить эксперимент. Наша подруга Оля Кондрашова говорила, что, как бы поздно она ни приезжала из Москвы, - всегда замечала освещённые окна на втором этаже Белка, где располагалась наша лаборатория (a за тем, чтобы электроэнергия не расходовалась впустую, в Белке следили строго!), и мысленно передавала нам приветы. А Гуля недавно вспоминала, какой вкусной была горсточка изюма, которой поделился с ней Дон, когда как-то она пожаловалась ему на особенно долгий эксперимент и голодную ночь впереди. Дон после диплома начал изучать heat shock у дрозофил и для приготовления мушиного корма получал дефицитный в то время изюм, избытком которого иногда, по чуть-чуть, подкармливал голодных друзей в лаборатории. “И лобстеров ела, и трюфели, но память о горсточке изюма от мух и светлая и сладкая благодарность Дону остались на всю жизнь". 

       Помню, как-то мы задержались допоздна: у Гули шла хроматография по разделению олигопептидов, синтезированных на бактериальных рибосомах в отсутствие матрицы (первое её большое открытие - под руководством Наны;  Гуля сделает ещё немало великолепных работ, за что будет принята во французский орден Почётного легиона и получит многочисленные самые престижные награды и премии, в том числе и из рук шведского короля - и много ещё впереди), а я "откручивала на дно" рибосомные субчастицы, полученные из ретикулоцитов кролика зональным центрифугированием. Субчастицы удавались на славу - высокоактивные и гомогенные, они прекрасно работали в наших руках и экспериментальных системах, но что важнее, оказались сильно востребованными другими (огромный вклад в получении материала для них вносили наши ребята - имея дело с сотнями кроликов). Помню, Лев Львович Киселев на праздновании семидесятипятилетнего юбилея Спирина поднял тост: "За Лялины рибосомы, лучшие в мире!" – чем, возможно, удивил даже Академика. Оказалось, что в отличие от многих и многих препаратов эукариотических рибосом из других лабораторий мира, исследованных киселёвскими сотрудникам, в моих - совсем не было ГТФазного фона.  Это было принципиально для изучения процесса ГТФ-зависимой рибосомной терминации – главного интересa лаборатории Киселёва в Институте молекулярной биологии.  Л. Л. даже вставил меня соавтором в одну из своих статей, "втихую", - до этого я постоянно и многократно отказывалась, удовлетворяясь благодарностями.  Он не знал моего отчества, а выяснять, вероятно, не было времени - и поставил просто один инициал “Е”. Когда мы были уже в Штатах - он как-то позвонил и сообщил, что собирается съездить в Пущино к Л. П. Овчинникову, чтобы разыскать среди моих замороженных препаратов остатки тех рибосомных субчастиц. Не помню, нашёл ли.

На праздновании 75-летия Спирина в Пущино. Тост за рибосомы: Л. Л. Киселев и я. 2006 год.

       Работали мы с Гулей в разных концах длинного второго этажа и в тот уж очень затянувшийся вечер регулярно перемещались туда-сюда. Поели сухариков из семинарской и вдруг, обалдев от вынужденной бездеятельности, начали танцевать на коридорном паркете (помню, Институт стоял пустой и свет в коридоре был слабый - аварийный). Начали мы с чего-то, отдалённо напоминающего балет, а потом перешли на вальс. В какой-то момент заметили, что дверь в кабинет Академика приоткрыта, а он сам стоит перед зеркалом и что-то с чувством сам себе рассказывает. В то время мы его идеализировали до влюблённости – и замерли, не закончив очередного па и затаив дыхание. Вскоре мы поняли, что он репетирует свою очередную лекцию - повторяя отдельные фразы чуть по-разному и с меняющимися интонациями. И пришло осознание, как много труда он вкладывает в каждое своё, кажущееся таким спонтанным, блестящее и эмоциональное выступление, и это помимо тщательнейшей подготовки материала. 

        У Спирина была своя особая манера доклада. Если позволяло пространство - много и легко перемещался. Голос, до глубокой старости, - молодой, довольно высокий: чёткое, отрывистое произношение, масса интонаций, выверенные логические паузы. Для акцента на сказанном - двигал кистями, напоминая пианиста. Когда перечислял аргументы, начинал с большого пальца левой кисти - на европейский манер. При попытке изобразить что-то трёхмерное и динамическое умело пользовался руками - получалось очень доходчиво. В нужном месте вставлял подходящие шутки - и зал, отсмеявшись, продолжал слушать с возобновлённым вниманием. Похоже, ему доставляло эстетическое удовольствие совершенствовать всё, что бы он ни делал. В своём заключительном слове перед студентами и сотрудниками кафедры в 2012 году, Спирин признавался, что каждый год пересматривает и меняет свои лекции, - "а иначе неинтересно!" И призывал студентов в будущем заниматься только теми задачами, интерес к которым захватывает полностью и не даёт остановиться. 

       Наша жизнь в Белке была такой увлекательной и насыщенной, что мы частенько забывали купить себе продукты на ужин. Завтракали мы в институтском кафе, обедали в замечательной столовой "Зелёная зона", а ужинать планировали дома. На наше с Гулей счастье, нашей соседкой по общежитию оказалась белковская студентка из лаборатории Митина, будущая жена Володи Широкова, добросердечная и хозяйственная Лена Горбунова. Каждый раз когда мы поздно возвращались из Института, горюя о своей голодной жизни, Лена приветствовала нас сквозь сон и предлагала: "Там уточка (или рыбка, или пирожок) на подоконнике, покушайте, девочки". Мы заранее договаривались с Гулей, что уж в этот раз не будем "объедать" Лену и ляжем спать голодными, а завтра же, наоборот, накупим продуктов, приготовим что-нибудь вкусненькое и угостим её. Но голод диктовал своё, мы с удовольствием наедались чудесной домашней пищей и, счастливые, засыпали. 

       Вообще-то голодными мы бывали просто от собственной безалаберности - в Пущино, помимо столовой и многочисленных кафе, работал совершенно исключительный рыбный ресторанчик Нептун, где мы, студенты и аспиранты, могли время от времени позволить себе полакомиться блинами с чёрной или красной икрой, или солянкой с севрюгой, или осетриной на шпажках, - заплатив всего раза в три дороже, чем за простенький обед в столовой. Кроме того, Пущино в то время находилось на специальном государственном снабжении, как и другой соседний с Серпуховом научный городок Протвино, где был построен полусекретный Институт физики высоких энергий и функционировал один из крупнейших в мире протонных ускорителей. И магазины этих городков, очень удачно для нас, радовали наличием разнообразных продуктов, по крайней мере, по сравнению с серпуховскими. 

       

Кадры

       

        Жизнь сотрудников в Институте выглядела благополучной и безмятежной. Однако, обвыкнувшись, мы стали замечать, что Александр Сергеевич может вдруг резко поменять своё отношение к ближайшим коллегам и потом легко с ними расстаться. После многолетних и многочасовых, практически ежедневных дискуссий c Академиком по поводу физики ко-трансляционного сворачивания полипептидов исчез из Белка талантливый физик-теоретик В. И. Лим, работавший над выяснением принципов детерминации пространственной структуры белка последовательностью аминокислот. Ушли из института Воронин, Баранов...  Возможно, это было вызвано особым устройством Спирина, постоянно анализирующим происходящее под разными углами зрения, а возможно, они сами были виноваты, переоценив его к себе особое отношение и незаметно перейдя черту толерантности Академика. 

В парадном директорском кабинете. Секретарь O. B. Денесюк, замдиректора В. Н. Шаклунов, Александр Сергеевич, замдиректора О. В. Федоров.

       Вместе с тем, счастливые и продолжительные рабочие отношения, безусловно, преобладали. Яркий пример - Лариса Рожанская, проработавшая личным секретарём Спирина с первой и до последней минуты.  Выдающийся профессионал, мудрая и исполнительная, высокая и стройная красавица Лариса идеально соответствовала своему месту. Никто бы не рискнул сунуться к "неприступной" Ларисе с несущественным вопросом. При этом среди своих Лариса была простой и отзывчивой - ни Гуля, ни я не смогли вспомнить ни одной шероховатости в общении с ней, и от других слышали только одобрительные слова в её адрес. Бесценные воспоминания о практически ежедневном общении c Александром Сергеевичем хранятся в памяти Ларисы, и мы очень надеемся, что когда-нибудь она ими публично поделится!

Александр Сергеевич с Ларисой Рожанской, своим личным секретарём.

       Спирин, помимо докладов и лекций, не менее строго относился и к написанию статей. Он старался кратко и доходчиво выражать свои самые глубокие и оригинальные мысли. Его излюбленной фразой была уотсон-криковская из их одностраничной главной статьи столетия в Nature, начинающаяся словами: "It has not escaped our notice that..." о вытекающем из специфического спаривания, постулируемого ими в двухспиральной модели ДНК, очевидном, чрезвычайно простом и элегантном, механизме передачи генетической информации. По своей глубине и ясности это короткое предложение стоило многих страниц! 

       Хотя Спирин прекрасно знал и постоянно совершенствовал свой английский,  за отточенным стилем его статей, стоял Ариэль Григорьевич Райхер, высококлассный переводчик и муж Ларисы. Статьи Спиринa, конечно же, имели абсолютный приоритет и требовали от А. Г. артистического подхода, однако он охотно помогал с английскими переводами статей и остальным белковцам, включая неоперившихся нас, порой делая их более понятными даже для нас самих. Насколько это дикий и изматывающий труд, особенно когда и по-русски-то плохо написано, я испытала на собственном опыте гораздо позже.

       В Белке и других пущинских институтах была уникальная возможность читать последние издания самых престижных научных журналов, включая такие как Nature, Science и Cell. Еженедельно, на один день, свежие журналы появлялись в нашей научной библиотеке, обслуживаемой эрудированными и внимательными сотрудниками Альбиной Борисовной Овчинниковой (женой и сокурсницей Л. П.) и Маргаритой Ивановной Ивановой. Просмотрев журналы, каждый мог заказать ксерокопию той или иной заинтересовавшей его статьи - и уже на следующий день, усилиями А. Б. и М. И., мы получали их аккуратно скреплённые копии.  

       Владение английским было нам совершенно необходимо не только для написания статей и чтения научной литературы, но и для общения с иностранными учёными. Мировые знаменитости посещали Институт часто - Спирину никто не отказывал. Приезжали лауреаты Нобелевских премий Дж. Уотсон и Л. Полинг, выдающиеся молекулярные биологи и рибосомологи M. Грюнберг-Манаго, Ж.-П. Эбель, Дж. Херши, Б. Хардести, Дж. Трау, P. Кемпфер, Й. Ендо, Н. Зоненберг, Л. Х. Ниерхаус, Г. Крамер, Дж. Р. Мёрфи и многие другие.  Гости делали блестящие доклады, Александр Сергеевич нас персонально знакомил, мы с ними беседовали - в том числе, и c "нобельманами". (Помню, восьмидесятилетний Полинг приватно просил нас связать его с Брежневым, чтобы донести до него секрет "бессмертия" - ежедневное потребление чудовищных количеств аскорбиновой кислоты. A Уотсону почему-то понравилась фамилия Ситиков, и он её часто и с удовольствием повторял.)  Потом, как правило, мы сопровождали и опекали гостей в экскурсионных поездках в Москву и Ленинград, что требовало от нас приличного знания разговорного английского языка. Интересно, что все "мои" американцы первым делом спрашивали меня, не от КГБ ли я к ним приставлена, и вроде верили, что нет. Однако, когда как-то раз я показала охраннику свои красненькие корочки Института белка АН СССР, чтобы провести чету Мёрфи в Эрмитаж, минуя длиннющую очередь (я частенько успешно использовала такой трюк, сопровождая иностранных учёных), они сильно возбудились (“кей-джи-би!”), а Джон даже попросил сфотографировать мой документ "на память". Думаю, они были сильно разочарованы, когда выяснили, что это был простой институтский пропуск.

Моё краснокожее институтское удостоверение младшего научного сотрудника за
номером 218, подписанное В. Н. Шаклуновым.

       K счастью, в Институте была прекрасная возможность для овладения разговорным английским всеми желающими.  Талантливый и креативный педагог Людмила Николаевна Кузьминых вела на пятом этаже в специальном классе регулярные занятия по английскому языку, которые мы с удовольствием посещали. Группы были небольшие - человек шесть, и обстановка была игровая. Обаятельная и весёлая, Л. Н. давала нам английские имена, назначала мужей и жён, друзей и коллег, и каждый раз задавала новую ситуацию, которую мы должны были обсуждать исключительно по-английски, а она подсказывала и объясняла подходящие слова и выражения, когда мы не могли сами их подобрать. Было интересно, и мы много хохотали. Эти классы здорово помогли нам в дальнейшем, как при общении с иностранными учёными, так и в поездках в заграничные командировки, не говоря уже о тех временах, когда мы надолго переехали за границу.  В то время Алик неважно знал язык, и почему-то самыми запомнившимися ему словами с этих занятий стали crystal chandelier и bra (не путать со светильником на стене, как завещала нам Л. Н.).

       

       Молодёжная жизнь

       

       Александр Сергеевич руководил Институтом, добиваясь максимально возможной по тому времени свободы от официоза. Насколько мне известно, он был тогда единственным беспартийным академиком в стране. В Белке, безусловно, работало некоторое количество коммунистов и какие-то необходимые соответствующие ритуалы, конечно же, соблюдались, но крайне формально. Молодёжь же вся была комсомольская (кто жил в то время - поймёт). В какой-то момент ко мне подошёл Л. А. Воронин и сказал, что собирается рекомендовать меня Учёному совету в качестве нового комсомольского лидера Института. Я вежливо поблагодарила и ответила, что, боюсь, не подойду, поскольку, как и все мои друзья, неважно отношусь к “уму, чести и совести нашей эпохи", придерживаясь правила, что "в наше время человек не может быть одновременно умным, честным и партийным".  

       (Здесь я позволю себе сделать небольшое личное отступление. Эту формулировку я впервые услышала от своего отца, вступившего в партию в первые дни войны, совершившего почти триста боевых вылетов на бомбардировщике и потерявшего на этой войне не только многочисленных   друзей-лётчиков, но и троих родных братьев. Помню, как отец негодовал почти до слёз, когда читал «Уловку-22» Хеллера, где описывались "ужасы" жизни американской бомбардировочной эскадрильи на базе в Италии во время МВ2 - с нормой вылетов, смехотворной, по его опыту, и королевскими обедами на дорогих скатертях. Он, пролетавший всю войну в иных реалиях, воспринимал это как издевательство. Фотография отца на фоне его самолёта присутствует в первом издании книги «Воспоминания и размышления» Г. K. Жукова: упавшая под Москвой фашистская бомба не детонировала, и тогда они прикрепили её верёвками к днищу своего бомбардировщика - из-за чудовищных размеров она не влезала в бомбовый люк.  Сброшенная вторично, в этот раз над вражеской территорией, бомба благополучно взорвалась. А отец получил свой первый орден Красной Звезды).

       На признание о моём моральном несоответствии предлагаемой комсомольской должности (которое в другом институте могло бы мне грозить исключением из аспирантуры) Л. А. отреагировал просто: "Отлично, значит, вы согласны, - только старайтесь, чтобы наш институт не был на последнем месте в городе, ну и, конечно, не на первом, ни в коем случае". Так я на много лет сделалась "комсомольской богиней".  

       В результате почти единственной "комсомольской работой" в Институте был спорт, которым заведовал Алик Ситиков. Он организовал из друзей-спортсменов (среди которых ключевыми и всегда нацеленными на победу были Олег Денисенко, Андрей Олейников, Георгий Джохадзе, Олег Ярчук, Андрей Каява и нынешний главный инженер Белка Сергей Блохин) и возглавил ставшие в Пущино звёздными баскетбольную, футбольную и эстафетную легкоатлетическую команды Института, и неоднократно сам побеждал в личных пущинских теннисных турнирах. Алик пытался и меня привлечь к теннисным соревнованиям в миксте, но в то время я делала лишь первые шаги в спаррингах с теннисисткой-любительницей Марией Николаевной Кондрашовой, мамой наших друзей, в дальнейшем - горячей поклонницей великого Федерера, посвятившей ему немало своих поэтических зарисовок.  Ярчайший и энергичный человек (любимым её цветом был оранжевый), жена и единомышленник C. Э. Шноля, она и сама была выдающимся учёным-биохимиком, открывшим многообразные целительные свойства сукцината.  До последних мгновений своей 92-летней жизни М. Н. была беззаветно предана науке, “магии” янтарной кислоты и теннису. 

Будущие пентачемпионы Пущина по баскетболу, слева направо: Алик Ситиков (капитан),
Андрей Каява, Сергей Блохин, Павел Лазарев (НИВЦ), Дон, Олег Ярчук, Андрей Олейников.

       В нашей спортивной деятельности нам сильно помогали замдиректора по общим вопросам, опытный руководитель и исключительно благожелательный человек, В. H. Шаклунов и хороший друг Алика, начальник отдела снабжения Володя Арутюнян. Вообще в Институте уделялось большое внимание здоровому образу жизни сотрудников: на территории Института был построен теннисный корт, а в подвале оборудован спортивный зал со столом для настольного тенниса, тиром, тренажёрами и по-настоящему жаркой сауной - с душем, самоваром и телевизором! Расписание в сауне было жёсткое - время (7 - 11 вечера в будни) строго распределялось между лабораториями. Гуля до сих пор с нежностью вспоминает нашу сауну, мечтая: "Как хочется в сауну - чтобы аж ноги замёрзли!" Это мы с ней так, до озноба, "забалтывались" между походами в парилку.

       Успехи в спорте компенсировали наши более чем скромные результаты по другим направлениям комсомольской работы, что в течение довольно продолжительного времени давало возможность Институту не подпадать "под критику из центра". Однако после очередного заседания городского комсактива мне стало ясно - если мы что-нибудь “этакое” срочно не придумаем, могут быть неприятности. Тогда мы собрали институтское комсомольское собрание (на них ходили не все и не всегда) и, воспользовавшись отсутствием Индулиса Залите, который отвечал у нас за культурную работу и был аспирантом в лаборатории химии белка Ю. Б. Алахова, единогласно приняли решение поручить ему организацию молодёжного кафе. Узнав об этом, Индулис неожиданно с радостью согласился - он был моим добрым приятелем и соседом по квартире, куда я переехала из общежития вскоре после поступления в аспирантуру. Xаризматичный и озорной, он был известен страстью к духовой музыке и всегда прекрасным настроением.  По выходным он любил выйти на свой поднебесный балкон с заветным корнет-а-пистоном в руках и устроить раннюю побудку как нашему дому (ближайшему к Оке - жили в нём, в основном, аспиранты), так и всем пойменным окрестностям (даже рыбаки порой жаловались на излишний музыкальный фон, распугивающий рыбу).  

       Вообще-то все в нашем активе были друзьями (поскольку и выбирались из друзей - никто просто так бы туда не пошёл), и я легко могла обратиться к любому с личной просьбой о помощи. И сама тоже старалась соответствовать. Однажды нашим парням поручили по ночам (где-то до часу) сторожить сирень у Института, чтобы её зверски не обламывали - так я приходила навещать страдальцев с термосом с горячим чаем. Помню ещё, как-то морозной зимой наших комсомольцев послали на заготовку хвойных веток для корма скота в окрестных колхозах - в районе в тот год было с этим особенно плохо. Чтобы усилить "добровольный" дух ребят я решила поехать с ними (девушек и тут дискриминировали и не призывали) и даже напекла любимых всеми пирожков. И нисколько о своём решении не пожалела - хотя сама по себе акция была полным идиотизмом с самого начала, поскольку, как и ожидалось, скотина жрать эти колючие и невкусные ветки не стала и предпочла сдохнуть. В лесу было замечательно - тихо, солнечно и морозно, и мы отлично повеселились с выданными нам топориками, играя в индейцев и разводя гигантские костры.

       A кафе у Индулисa получилось просто первоклассное и он стал неподражаемым хозяином молодёжного салона. В организации молодёжных вечеров - с музыкой, танцами и незамысловатыми закусками - помогали два молоденьких стажёра, тоже химики и тоже из Латвии, Гунтис и Валдис.  Вдобавок, будучи практически европейцами, они баловали нас изысканными коктейлями - здесь им не было равных! Особой популярностью пользовались названия из Венички: "Слеза комсомолки", "Поцелуй тёти Клавы” и "Инесса Арманд” (или “Поцелуй, данный без любви”). Латыши выдавали за 30 копеек такие смеси из спирта, яиц, соков, молока, кофе, лимонов и специй, что к нам стекались комсомольцы со всего города. 

       Помимо угощения, мы пытались организовать в кафе и развлекательную программу. Помню, Лёша Фёдоров очень занимательно рассказывал о своём родном Новгороде и показывал слайды, которые сделал, когда у него гостил Алик. Прикалываясь, он комментировал: "Это Алик на фоне Новгородского детинца…, а вот, наконец, и Алик, - за ним Софийский собор…"   Лёша многократно приглашал и нас с Гулей в гости в Новгород, но мы почему-то так и не собрались.  

       В другой раз, вернувшись из нашей первой экспедиции на Дальний Восток, мы демонстрировали любительские плёнки, снятые там Аликом на простенькую кинокамеру "Аврора". Народ с интересом знакомился с нашими дальневосточными приключениями, но больше других радовались мы сами - пытались комментировать, вспоминая всё самое интересное, перебивая друг друга и размахивая руками… Общение и танцы часто продолжались до утра, а потом все задержавшиеся героически приводили институтское кафе в приемлемое для его дальнейшей нормальной работы состояние. Наше знаменитое молодёжное кафе "У Индулиса" получало самые лестные отзывы, что помогло поддержать репутацию институтской комсомольской организации на плаву.

       Здесь, видимо, пора чуть подробнее рассказать о наших поездках на Морскую экспериментальную станцию Тихоокеанского института биоорганической химии (МЭС ТИБОХ), где мы снимали те любительские фильмы. Я была наслышана от знакомых биофаковцев о чудесах природы на Дальнем Востоке, которые просто невозможно не посмотреть – и легко нашла единомышленников среди ближайших друзей. Нa одном из чаепитий мы довольно убедительно доказали Спирину, что нам просто необходимо поехать на МЭС, чтобы собрать биологический материал для новых исследований регуляции трансляции при оплодотворении яйцеклеток морского ежа. Впрочем, Академик был совсем не против нашего отдыха в том волшебном краю, тем более что его знаменитые "информосомы" (мРНК-белковыe комплексы) были открыты на эмбрионах морского ежа. Мы быстро сделали прививки, получили пропуск в пограничную зону (Алик, для строгости, был назначен начальником нашей экспедиции), собрали рюкзаки, в качестве “валюты” взяли 10 литров спирта, подписанного “Физраствор”, получили у Шаклуновa ящик тушёнки (очередное спасибо ему!), купили билеты - и вот он - Владивосток, вот оно - Японское море!   Это было настолько потрясающе и мы приобрели на МЭСе столько задушевных друзей, что продолжали ездить туда практически ежегодно. Сильнейшие впечатления, полученные нами в этих экспедициях, и количество разнообразных и увлекательных происшествий и юмористических историй потребовали бы отдельной книги для описания, и мы оставим их для другого случая.

       В первой экспедиции, помимо нас с Аликом, были Олег Денисенко и Лёша Фёдоров, потом присоединились (в разных комбинациях): Алёша Рязанов (в то время мы все очень дружили); удивительный Паша Натапов, с которым связано больше всего дальневосточных историй, хотя он был там с нами лишь раз; ещё один наш друг и однокурсник, с кафедры Биофизики, который пришёл в Белок чуть позже, Витя Угаров; работящий, добрый и безотказный, Петя Симоненко, попавший в Белок из Боровска; киевлянин, первый “генный инженер” Белка, Олег Ярчук.  Одним летом, наслушавшись наших восторженных рассказов, Наташа Тамарина, работавшая тогда в Институте биологии развития, тоже поехала с нами, убедив своего шефа Л. И. Корочкина, что ей необходимо собрать на Дальнем Востоке эндемичных дрозофил для исследований. Мы, белковцы, “доили” морских ежей, а Наташа ловила мух.  При этом ей требовалось фиксировать, при каких условия она их поймала. Однажды Дон заметил дрозофилу, залетевшую в пакет с лимоном и остатками печенья. "Печенье, лимон, вечер, солнце, Дон" - срифмовала в своих записях Наташа. (Лимоны мы привезли с собой, чтобы сбрызгивать лимонным соком мясо выловленных нами гребешкoв - получалось очень вкусно!) Даже Л. П. Овчинников ездил на МЭС c ребятами, но я в тот год оставалась в Пущино с новорожденной дочкой. В то же время у Гули и Марата родился сын Тимур, и мы частенько с ней вместе прогуливались по Пущино, толкая перед собой колясочки. 

       

“ЖЕЛТОК”

       

        Культурная жизнь в Белкe тоже была весьма насыщенной и разнообразной. Наши литературные вкусы “шлифовал” исключительно свободомыслящий и эрудированный филолог, а в будущем - поэт, Иосиф Сухарович Гольденберг. Его, лишённого в то время возможности работать по специальности (он был "подписантом" 1968 года), Спирин, по просьбе О. Б. Птицына, принял в Институт на должность переплётчика, a позднее перевел в научные сотрудники.  Дело в том, что Сухарыч (так его попросту называли в Институте) заведовал ещё и библиотекой художественной литературы. Беседы с ним при выборе библиотечной книжки - а рекомендации его, как правило, были в точку - не только развивали наши литературные интересы, но и частенько вправляли нам мозги.

       Алик вспоминает: “Как-то Сухарыч спросил меня (ещё когда я был стажером), какая у меня любимая современная книга. Я ответил: "Вам будет неинтересно, - Веничка Ерофеев, "Москва-Петушки". На что он, литературный мэтр (и в моем понимании тоже), сказал: "Это и моя любимая книга". Мы иногда разговаривали с ним на литературные темы (я был активным посетителем библиотеки на 5-м этаже Белка). Помню, как-то И. С. предложил мне почитать "Шум и Ярость". Я ответил (помню дословно): "Фолкнера и братьев Маннов я буду читать и наслаждаться на старости лет, когда у меня будет полно свободного времени". На что И. С.  заметил, что наличие свободного времени от возраста не зависит. Ему тогда было чуть за 60 (как мне сейчас) ... Сейчас я знаю, как он был прав”. 

       Особую же признательность сотрудников Белка Сухарыч заслужил за активнейшую деятельность в совете совершенно уникального клуба-кафе "Желток", созданного по инициативе О. Б. Птицына. Вот что вспоминает наш однокурсник Гриша Идельсон, делавший диплом в лаборатории Спирина под руководством аспирантов Тани Власик и Сергея Домогатского (позже они перешли в Кардиологический центр): “…Иосиф Сухарович содержал в институте очень хорошую художественную библиотеку для сотрудников. Помимо этого, у Сухаровича была еще одна функция. Институт был Белка, и раз в месяц там устраивали такое интеллигентное мероприятие: кафе "Желток"; туда приглашали каких-нибудь интересных людей, которые должны были что-нибудь рассказать. И вот тут Сухарович, со своим несчетным количеством знакомств в Москве, был незаменим: он все время кого-нибудь привозил: Битова, Натана Эйдельмана… Искандера”. В “Желтке” за два десятилетия его существования, в общей сложности, состоялось 125 вечеров, на которых выступило более ста гостей (у меня есть их поимённый список), большинство из которых приехалo по приглашению Сухарычa. Далее следуют имена тех, кого нам самим посчастливилось увидеть вживую и послушать на этих вечерах. Помимо уже упомянутых писателей Фазиля Искандерa, Натана Эйдельмана и Андрея Битовa, к нам приезжали: поэт Юнна Мориц; журналисты Юрий Щекочихин и Ольга Чайковская; кинорежиссёры Андрей Тарковский и Александр Сокуров; мультипликаторы Андрей Хржановский, Валентин Караваев и Юрий Норштейн; пел Сергей Никитин, играли джазисты. И такие вечера проводились почти ежемесячно!  Тут надо заметить, что в Пущино функционировал также высоко чтимый всеми Дом учёных, в котором регулярно проводились художественные выставки, джазовые фестивали, встречи со "знаковыми" личностями культурной и общественной жизни, показы непрокатных художественных фильмов, в том числе, отечественных. 

Сухарыч и его команда. Сидят, слева направо: О. В. Гудкова, И. Г. Птицына, Л. Н.
Кузьминых, Л. Н. Рожанская, М. С. Шелестова, Л. Решетникова, В. Е. Бычкова, на переднем
плане – А. B. Финкельштейн.

Праздники

       

       В течение года в Белке праздновали несколько ключевых календарных событий; к ним мы готовились, ожидая с нетерпением. Прежде всего, важнейшее - институтская конференция, посвящённая Дню рождения Белка (Институт был основан 9 июня 1967 года по инициативе Спирина и Птицына). Надо заметить, что уровень конференций был весьма высок и на неё съезжались учёные из многих академических институтов и МГУ.  Всегда было приятно видеть знакомые лица c Кафедры, из корпуса А, из пущинских и московских институтов. Из родственного Института биохимии им А. H. Баха (в течение многих лет у Спирина там была лаборатория) приезжали наши хорошие знакомые Саша Степанов и Костя Кaндрор и часто наведывающиеся по работе в лабораторию Овчинникова симпатичнейшие Лена и Андрей Туркины, а с ними - наша близкая подруга, всегда солнечная Наташа Абуладзе. И что особенно приятно - в настоящее время директором Института биохимии им А. H. Баха является один из соавторов этих воспоминаний Лёша Фёдоров. 

       Какой день рождения может обойтись без угощения? На следующий день после конференции мы с утра отправлялись на институтском катере (!) вниз по Оке на праздничный пикник в район Жерновки, где у Спирина была дача и где он в дальнейшем постоянно проживал. К приходу катера "поляна была уже накрыта”: угощения разложены на длиннющих пластиковых скатертях прямо на выкошенной траве, расставлены бутылки с красным вином, а сочные шашлыки доходили до кондиции на больших металлических мангалах, сделанных в институтской мастерской. За этим всем стояли многодневная подготовительная работа B. Н. Шаклунова и Володи Арутюняна и героический труд пикниковой бригады, состоящей из добровольцев технического состава, не участвовавших в научной конференции. После шашлыков и возлияний начинались беседы. Было интересно расслабленно и доброжелательно общаться с нашими профессорами и знакомиться с приезжими, разговаривать с бывалыми белковцами, ближе узнавать новичков. Темы разговоров были самые разнообразные…. В какой-то момент A. С. инициировал традиционную игру в футбол, в которой сам с удовольствием участвовал в качестве капитана команды научных сотрудников (Л. А. Воронин, О. В. Фёдоров, А. В. Ефимов, И. Н.Сердюк, Н. И. Матвиенко, В. В. Филимонов, А. В. Финкельштейн, Г. В. Семисотнов и другие) против аспирантов и стажёров -  фактически,  лучшей футбольной команды города. Играли по-честному - на моей памяти команда Спирина выиграла лишь раз (и то, когда Алик из-за конфликта со своей командой пошёл играть за научных сотрудников) … Потом - танцы под громкую магнитофонную музыку… И долгое приятное возвращение вверх по вечерней Оке в Пущино…

Пикник: прибыли на место.

А. С. у институтского катера. Сидят: Л. А. Воронин и О. В. Федоров.

Накрытая поляна. В центре - Спирин.

Пикник. Футбол: на переднем плане – Спирин.

Пикник. Сотрудницы Белка: М. И. Иванова, О. В. Денесюк, А. Б. Овчинникова.

       Из общественных праздников 23 февраля и 8 марта отмечали обязательно - в большой спиринской семинарской/чайной. Усилий для приготовления угощений не жалели - если близко была масленица, готовили блины. Организовывали конкурсы, танцевали. Для застолий по поводу празднования диссертационных защит, на той же кухоньке в семинарской казахские аспиранты от М. A. Айтхожина Нарым Накисбеков и Салим Смаилов в компании с Султаном Агалароваом, приехавшим в спиринскую аспирантуру из Ташкента, готовили для друзей настоящий плов - в огромном казане, со всеми необходимыми полусекретными ингредиентами и ритуалами. Согласно главному из них, необходимо было каждый раз перед закладкой очередного компонента (а их порядка десятка) не забыть принять рюмочку. Как повара выживали после этого, непонятно, но плов они выдавали отменный.  

       В предновогодние дни в Институте для детей сотрудников организовывали праздничные утренники. В институтском кафе накрывали столы, а у ёлки в фойе устраивали представления c Дедом Морозом и Снегурочкой, раздающими детишкам подарки. Помню, как-то раз Серёжа Рязанцев ставил для новогоднего утренника Муху-Цокотуху Чуковского, а герой-Паук на представление не явился. Тогда Алика одели в какую-то хламиду, под которую спрятали баскетбольный мяч: сначала - в качестве паучьего живота, а потом - для имитации отрубленной Комариком головы. Скачущий мяч отвлек малышей, позволив Алику незаметно спрятать голову под накидкой, и они поверили, что голову Пауку действительно отрубили.  Алик был никудышным актёром, но он так ужасно рычал и подскакивал, что произвёл неизгладимое впечатление на детишек (и их родителей), а наша малюсенькая дочка Эрна безутешно разрыдалась. 

       (Эрна была названа в честь моей замечательной красавицы-мамы, поволжской немки, чудом миновавшей сталинские лагеря и смерть от тифа осенью 1941 года. Её,  полумертвого тифозного ребёнка, мать передала через окно состава, перевозящего депортированных немцев в Сибирь, на руки своей сестре Паулине, поджидавшей их эшелон на каком-то полустанке и избежавшей депортации благодаря замужеству за русским морским офицером, - они её и воспитали и стали моими ялтинскими бабушкой и дедушкой. Женитьба на маме-немке навсегда разрушила военную карьеру моего отца, вечного полковника - o чём, впрочем, он никогда не сожалел).

       Старый Новый год встречали на природе. Поздно вечером молодёжь из Института толпой направлялась в ближайший лесок, где на поляне мужчины разводили "пионерский костёр", на котором в ведре доводили до кипения воду для домашних пельменей (их вcе дружно лепили накануне в спиринской семинарской). Потом в дело вступали девушки, строго контролировавшие процесс их приготовления, так как молодые люди к тому времени, как правило, уже были заняты более приятным делом. Потом все пели и танцевали под магнитофонную музыку, дожидаясь полуночи… Пельменей вкуснее тех я не пробовала никогда! А когда как-то под Старый Новый год грянули тридцатиградусные морозы, в ход пошла и водичка из-под пельменей - ждать, пока закипит чай, было невозможно. 

       Самый любимый праздник - Новый год - традиционно праздновали в Белке с выдумкой и размахом: наряжалась красивая ёлка с огоньками, повсюду развешивались гирлянды, в фойе перед кафе щедро накрывались длинные столы (человек на 80). Большинство гостей приходило в карнавальных костюмах, устраивались конкурсы на лучшее выступление, на лучший костюм, на лучшие женские ножки (удивительно, но, как правило, в этом конкурсе выигрывали парни - a конкурс проводился так, что не было видно, кому эти ножки принадлежат), до рассвета играла музыка.  В наше время тон задавала молодёжь из лабораторий физики и химии белка, но и мы, "трансляторщики", тоже старались как могли. Вместе с тем и профессора не отставали: отчётливо помню и Спирина в костюме чародея, и как однажды Птицын и Валя Бычкова очень задорно изображали розовых поросят с пятачками и закрученными хвостиками. К счастью, на институтской страничке есть фотографии с ранних белковских новогодних карнавалов: Лидия Павловна в наряде придворной дамы, Птицын - кавалер в парике с буклями, Митин в одеянии древнего человека, Валя Бычкова в тунике с обнажённым плечом, Нана Белицина в веночке - красивые, улыбающиеся, молодые …

Карнавал: Нана.

Карнавал: Митин произносит тост.

Карнавал: Птицын и Гаврилова за праздничным столом у ёлки.

Карнавал: Гаврилова, Спирин, Птицын, Бычкова

      Время неумолимо (a мы не знаем даже, что это такое!).

       

       Ушли Митин, Птицын, Лидия Павловна, Нана, Лев Павлович - и многие другие. 

       

       Ушёл Спирин. 

       

       Все упомянутые в этих записках, каждый по-своему, повлияли на нашу жизнь, оставив нам чудесные и неповторимые воспоминания. Но тот изысканный круг друзей и уникальные возможности, знания и опыт, которые стали определяющими в моей такой насыщенной и счастливой личной и профессиональной судьбе, мне, прямо или опосредованно, подарил Александр Сергеевич Спирин.  

       

       Я храню и лелею эти бесценные воспоминания, чтобы донести их до внуков и правнуков наперекор бурям глобальных перемен, безумным политикам и житейским ненастьям.

 

 

 

 

*История эпиграфа.

       

        Когда я села писать эти воспоминания - а первый вариант, "для внуков", был написан на одном дыхании, буквально за часы, - у меня в сознании вдруг возникла и безотвязно начала звучать мелодия давно забытой мною песни Евгения Клячкина "Подарок". Затем откуда-то появились несколько слов из неё в виде музыкального вопроса, который я, в конце концов, и вынесла в эпиграф, поняв, что слова эти именно про то, о чём пишу, и вспомнились мне не случайно. Как оказалось, мелодия этой песенки вдохновляла многих: создал её ещё в 1938 году американский джазист Арти Шоу, чуть позже песню "Лунный луч" на его музыку спела Элла Фицджеральд, a потом, под авторством польского композитора Анджея Тжасковского эта мелодия стала главной темой - вокализом  фильма Ежи Кавалеровича 1959-го года  "Загадочный пассажир".  Услышав её в фильме, Клячкин долго оставался под огромным впечатлением и не мог найти покоя, пока у него не сложились к ней слова.

 

[summary] =>

Непросто публично делиться воспоминаниями о таком сложном и уникально-выдающемся человеке, каким был академик Александр Сергеевич Спирин, особенно в ряду с воспоминаниями целой когорты мэтров науки, его друзей и соратников. Поэтому мы, его ученики, бывшие студенты кафедры Молекулярной биологии биофака МГУ, а в дальнейшем (большинство) - аспиранты и сотрудники этой кафедры или Института белка, которыми руководил Александр Сергеевич, решили просто и без особых ухищрений рассказать о нашей молодости, проведённой на биофаке МГУ и в стенах Института белка в Пущино.

[format] => full_html [safe_value] =>

 

E. K. Давыдова

 

Как же донесу подарок твой - на таком ветру?
из Е. Клячкинa*

 

       Непросто публично делиться воспоминаниями о таком сложном и уникально-выдающемся человеке, каким был академик Александр Сергеевич Спирин, особенно в ряду с воспоминаниями целой когорты мэтров науки, его друзей и соратников. Поэтому мы, его ученики, бывшие студенты кафедры Молекулярной биологии биофака МГУ, а в дальнейшем (большинство) - аспиранты и сотрудники этой кафедры или Института белка, которыми руководил Александр Сергеевич, решили просто и без особых ухищрений рассказать о нашей молодости, проведённой на биофаке МГУ и в стенах Института белка в Пущино.

       Институт был любимым детищем Спирина, и он, как правило, был в курсе всего, что там происходило, включая институтскую общественную и молодёжную жизнь.  Надеемся, что этот взгляд в прошлое по-своему привлечёт читателей, интересующихся  профессиональной жизнью и личностью академика Спирина, одним из важнейших вкладов которого в мировой прогресс, помимо создания и развития  рибосомой науки,  стало  также и обучение молекулярной биологии на суперсовременном уровне сотен студентов и аспирантов,  воспитание в них жёсткой, “аристократической” строгости в исследованиях и формирование их высоких нравственных, интеллектуальных и лидерских качеств. Кафедра Молекулярной биологии МГУ и Институт белка предоставляли уникальную для этого возможность.

       Я заранее прошу прощения у осведомлённых читателей за возможное искажение каких-то фактов, или за неполное перечисление событий и их участников: что-то сокращалось сознательно из соображений простоты изложения, а в чём-то свой неоспоримый выбор сделала память. 

       Эти воспоминания написаны от первого лица, употребление же множественного числа означает, что та часть текста создавалась при участии моих замечательных однокурсников и друзей: Гульнары Тналиной (Юсуповой), Олега Денисенко ("Донa"), Алексея Фёдорова, Альберта Ситикова, Натальи Тамариной, Григория Идельсона, Ольги Карповой и Сергея Григорьева. Мы благодарны за помощь в предоставлении фотографий и документов бессменному секретарю Спирина Ларисе Наумовне Рожанской и другу юности и нынешнему замдиректора Института белка Михаилу Брынских. Особую признательность я выражаю Тамаре Вышкиной, нашей однокурснице с кафедры Биофизики, за бесценные рекомендации пo приведению текста в соответствие с требованиями грамматики.

 

МГУ

       На Биофак я попала случайно (брат Алёша учился на мехмате и меня тоже туда прочили). Если слегка утрировать, то хотелось побыстрее уехать к бабушке на море, поэтому я и выбрала факультет с несложной профилирующей письменной математикой на вступительных. С желанной пятёркой и золотой школьной медалью меня приняли прямо в день объявления результатов первого экзамена и я, счастливая, рванула в Крым. C однокурсниками я встретилась уже в сентябре (кроме Оли Долмановой, с которой мы разговорились и подружились уже на вступительном экзамене, и которая, по счастью, попала в мою учебную группу) - мгновенное удивительное ощущение от ребят: у всех свет в глазах, заинтересованность и благожелательность (похожее "давление IQ", но уже на новом уровне, я испытала, попав через три года в Институт белка на курсовую). От них я и услышала слова "академик Спирин", сказанные с придыханием. Оказалось, что Спирин заведует кафедрой Молекулярной биологии (это словосочетание до сих пор звучит для меня как "музыка сфер" - что-то прекрасное и манящее), а также руководит академическим, суперсовременным и передовым, Институтом белка в Пущино - небольшом институтском городке, куда мы с родителями ездили по воскресеньям за продуктами (мы жили в двадцати километрах от Пущина, в Серпухове). Первую спиринскую лекцию все ждали с нетерпением - какой он, что будет рассказывать? К нашему удивлению, в ожидании лекции, помимо студентов, собралось немало "взрослых" - как оказалось, слушать его регулярно собирались учёные со всей Москвы, не говоря уже об университетских сотрудниках. Я всё ждала появления седовласого академика, но тут невысокий и худощавый молодой человек в очках c тёмной оправой, легко взбежав на кафедру, заговорил звенящим и резким голосом, стараясь унять шум в аудитории. "Ну вот, Спирина не будет, его подменяет какой-то аспирант", - огорчённо подумала я, но уже через несколько минут поняла: "Это - Спирин", и, как зачарованная, начала слушать его увлекательнейший рассказ о “молекулярных тайнах жизни”. Всё звучало так логично и красиво, а Спирин был так вдохновенен и великолепен, что я решила: это - именно то, что я хочу изучать! На мою беду, многие сокурсники, похоже, подумали то же самое.

Спирин, кaким мы его увидели на нашей первой лекции по Молекулярной биологии
в 
1976 году. (Видимо, скан объявления - найден в Интернете).

       В результате конкурс на кафедру Молекулярной биологии был ошеломляющим, а претенденты, практически все до одного, имели одинаковые зачётки с пятёрками. В коридоре толпились студенты со всего курса, звучали незнакомые слова - рестриктаза, эшерихия (более сложные я даже не пыталась запомнить). Непонимание было унизительно, но я решила идти до конца. В собеседовании участвовалo несколько кафедральных профессоров, среди них помню И. А. Крашенинникова, И. С. Кулаева и В. О. Шпикитерa, но особенно активным был Спирин. 

       - Так вы живёте в Серпухове? - спросил он, - я кивнула.

       - Готовить любите? (видимо, пытался узнать, смогу ли я следовать протоколу эксперимента) - я пожала плечами. 

       - На каком-нибудь инструменте играете? (насколько у меня подвижны и скоординированы пальцы?)  

       - Пять лет музыкальной школы по классу фортепьяно, - с радостью ответила я.  

       - Ну вот и хорошо!

       Так я попала на Кафедру. Там я по-настоящему и надолго сдружилась с Наташей Тамариной, Гулей Тналиной (Юсуповой), Олей Карповой, Гришей Идельсоном, Олегом Денисенко, Лёшей Фёдоровым, Серёжей Григорьевым, Таней Лебедевой (Виноградовой), Женей Кузьминым, Олей Яровой, Ниной Энтелис, Андреем Судариковым, Светой Боринской - красивыми, яркими и талантливыми людьми.  А Оля Долманова (Карпова), моя первая биофаковская счастливая знакомка, пошла на кафедру Вирусологии и в настоящее время, к нашей всеобщей радости, ею заведует.

       Последующие студенческие годы были захватывающими - интереснейшие лекции, потрясающие профессора, а летние практики, в Чашниково и Пущино, а стройотряды, a совместные путешествия?! 

       С Наташей и Гришей мы неоднократно ездили к моей бабушке в Ялту, однажды оттуда автостопом добрались до Сухуми - навещали "молекулярную" Олю Карпову у её родителей - сладчайшие воспоминания!  Не забыть, как Светлана Викторовна, Олина мама, весёлая и ясноглазая, будила нас по утрам: "Пора черешенку кушать!” - и награждала тазиком со спелой черешней. А хлебосольный Олин отец, Валентин Константинович, повёл нас в колоритный ресторанчик на открытом воздухе, оформленный в виде абхазского деревенского дворика, где угостил неведомым нам “седлом ягнёнка”, приготовленным тут же на углях, и местными хачапури "с ушками”. Хозяева и гости ресторана нас горячо приветствовали и всячески старались угодить - как мы поняли, отец Оли был одним из самых уважаемых людей в городe.

       А как-то раз мы вчетвером (с Наташей, Гришей и братом Алёшей) отправились в Ялту на перекладных через Киев, Житомир, Кишинёв и Одессу, где остановились на несколько дней на живописной, ещё дореволюционной, приморской даче многодетных и гостеприимных Гришиных друзей. Из Одессы в Ялту мы добирались на трагически известном теперь двухтрубном теплоходе "Адмирал Нахимов" (трофейном "Берлине"), который в 1986-м столкнулся с сухогрузом недалеко от Новороссийска и затонул за 8 минут, унеся при этом жизни 423 человек… Но это произойдёт много лет спустя, а тогда мы восхищались красотой "Адмирала", наслаждались морским южным воздухом, сверкающим морем и звёздным ночным небом, которые вызывали у нас какое-то авантюрное, "пиратское" настроение. В стоимость билета (14 рублей), помимо каюты и развлечений в виде кино на палубе и танцев, входила и роскошная (по тогдашним меркам) еда в одном из ресторанов (не подозревая об этом, мы взяли с собой две буханки черного хлеба и по банке бычков в томате). Наши поездки в Ялту стали регулярными, и мы, полюбив её всем сердцем, мечтали, что, когда Григорий откроет там свой институт Молекулярной биологии, мы все будем в нём работать (увы!).

       Не могу не вспомнить и Белое море. Первый раз мы с Наташей Тамариной по велению души приехали на Беломорскую биологическую станцию (ББС) МГУ в августовский стройотряд после второго курса - и прикипели к Белому морю навсегда! В результате наших последующих многократных и многолетних поездок в летние, осенние и зимние стройотряды образовался  дивный круг беломорских друзей, среди которых особенно близкими нам стали Оля Кондрашова, Серёжа Миркин, Юра Нейфах, Саша Дижур и Алёша Кондрашов (биофак), Андрей Хохлов и Коля Репин (мехмат), Таня Левитина, Лёва Вишневецкий и Андрей Клеев (МФТИ); многие из них выросли в крупных биологов, математиков и физиков, а Юра Нейфах (отец Георгий), кандидат физико-математических наук (кстати, защитившийся в Белке), нашёл своё призвание в  христианстве и стал горячо почитаемым настоятелем Успенского храма в Курчатове. Несколько позже мы приглашали с собой на Белое море и белковцев - Лену Горбунову, Олега Денисенко, Аллу Альжанову. Там же мы познакомилась с отцом Оли и Алёши Кондрашовых, Симоном Эльевичем Шнолeм - профессором физфака МГУ, к тому времени уже много лет руководившим на ББС летними практиками своих студентов-биофизиков, - обаятельнейшим рассказчиком, автором книг об истории советской биологической науки и выдающимся биофизиком из Пущина. А бессменного директора ББС Николая Андреевича Перцова, талантливого воспитателя и настоящего лидера молодёжи, я считаю одним из трёх моих главных Учителей. Итак, узор моей жизни сложился: героический и мудрый отец, суперинтеллектуальный рафинированный Спирин, и мастер на все руки, свободный духом и никому не подконтрольный Перцов. Но это - уже совсем другая история.

Белое море, ББС МГУ: С. Э. Шноль, я, Наташа Тамарина, Н. А. Перцов.

       Меж тем вернёмся к нашему обучению на кафедре Молекулярной биологии. На старших курсах нам особенно нравились спецкурсы Г. И. Абелева по иммунохимии и В. И. Агола по вирусологии, которые они читали нам по приглашению Спирина. Иммунология для меня и сейчас – самая "колдовская” и многообещающая область биологии, a наши с Наташей рассказы о вирусах и их разнообразных хитроумных адаптационных механизмах воспроизводства в клетке-хозяине необыкновенно занимали наших физико-математических друзей долгими полярными вечерами на Белом море, сильно добавляя нам в их глазах “интеллектуального весу”. 

       В течение многих лет необыкновенной популярностью среди студентов на Кафедре пользовался   семинар по методам и истории молекулярной биологии (точно не помню, как он назывался), который Спирин доверил вести двум выпускникам мехмата, сотрудникам корпуса А, молодым, очаровательным и высокоинтеллектуальным Володям: Гельфанду (сыну знаменитого математика И. М. Гельфанда, о котором мы вспомним подробнее чуть позже) и Розенблату.  Их, совершенно неразлучных в наших глазах, мы между собой звали созвучно, как прославленных литературных друзей - Розенкранц и Гильденcтерн. Чтение классических статей, репринты которых они нам выдавали, было чрезвычайно увлекательно, по-своему предвосхитив идею сегодняшних компьютерных игр-квестoв, которые так же, как и эти статьи, невозможно отложить, пока не поймёшь всю подоплёку и не пройдёшь до конца.  Проникновение в суть экспериментов и умозаключений авторов требовало некоторого (порой существенного) шевеления мозгами: в голове крутились дополнительные контроли и альтернативные выводы, которые, по мере вникания, элиминировались.   Эти семинары нам очень помогли не только в понимании истории развития науки и в совершенствовании нашей собственной “мозговой функции”, но и в дальнейших испытаниях студиозной жизни.  

       Taк, например, излюбленными темами для обсуждения у Спирина на кандидатском экзамене в Белке были вдоль и поперёк изученные нами гипотезы Крика (воббл и адапторная) – те, кто легко с ними справлялся, как правило, проходили экзамен "на ура". При этом Спирин частенько проверял понимание нами и других проштудированных на этих семинарах работ, посвящённых основополагающим молекулярно-биологическим открытиям прошлого, как то: “источникам и составным частям” двухспиральной модели ДНК, доказательствам её полуконсервативного воспроизведения, расшифровке генетического кода и многим другим.  Мы, как правило, блестяще справлялись с такими вопросами и в душе горячо благодарили за это наших замечательных Володей.

       Решая, куда именно направить того или иного студента на курсовую работу, Спирин пытался расширить круг его научных интересов: выяснив, по какой проблеме распределяющийся хотел бы делать курсовую, он давал ему направление в лабораторию с совершенно другой тематикой: эти лаборатории он прекрасно знал и их работу высоко ценил.  Впрочем, желающим делать курсовую в Белке Спирин обычно не отказывал. Я честно ему сказала: "Просто родители живут рядом с Пущино, удобно", - он не возражал.  В Белке же я делала и дипломную работу. 

       Диплом мы защищали в 1980 году, накануне смерти Высоцкого и старта Московской олимпиады.  Наташа Тамаринa пригласила нас (Таню Лебедеву, Олега Денисенко, Лёшу Фёдорова, Серёжу Григорьева и меня) отдохнуть у них в Олоньих горах под Юхновым - незадолго до этого её отец, Александр Александрович Тамарин, физик, профессор Педагогического института им. Крупской, по-молодому заводной и лёгкий на подъём, приобрёл там деревенский дом.  Мы получали дипломы уже с рюкзаками, потом сразу сели в подъехавший прямо к ступенькам Биофака “газик” с продольными пассажирскими сиденьями (списанный армейский, восстановленный руками А. А.), и уже вскоре прибыли на место. Три дня, проведённые в Олоньих горах, были заполнены лишь неторопливыми беседами, прогулками вдоль Угры, поеданием деревенских деликатесов (свежие яйца, парное молоко, зелень с грядки) и чтением вслух случайно найденной в доме книги "Следопыт” Купера.  Расслабление было настолько глубоким и приятным, что наши ребята даже отказались идти на местные танцы, куда их приглашали деревенские парни (странно, что нас, девчонок, не приглашали) ... Потом мы с Наташей съездили в очередной раз в Ялту…  А уже первого августа мы с Доном прибыли в Пущино и оформились на два года стажёрами-исследователями - для поступления в аспирантуру Белка было необходимо пройти два года стажировки (при этом вначале нас смешно называли "супруги Давыдовы" - ни малейших оснований для этого не было). 

       Итак, Институт белка...

 

ИНСТИТУТ

 

А вот и мы!

       

       В Белок на курсовую нас пришло четверо: Женя Кузьмин, Олег Денисенко, Лёша Фёдоров и я. Женя сделал прекрасную работу у Саши Четверина, ныне большого учёного, заведующего лабораторией в Институте белка и членa-корреcпондента РАН, которого всегда высоко ценил Спирин и который в то время занимался АТФ-азами. (Ha диплом Женя ушёл на Кафедру, к Г. Н. Зайцевой.) Остальные же дружно выбрали эукариотическую трансляцию, которой в Спиринcкой лаборатории занималась группа Льва Павловича Овчинникова. Не помню, кто из нас первым сделал этот выбор, но мне иметь дело с бактериями тогда почему-то не хотелось. В результате нам так понравилось работать у Л. П. - внимательного, сердечного и никогда нас не прессующего - что он остался нашим научным руководителем и на дипломе, и в аспирантуре. С первых минут работы в его группе мы, совершенно желторотые, стали ощущать себя настоящими исследователями и с удовольствием и гордостью измеряли на фильтрах белок и радиоактивность после осаждения кислотой, раскапывали цезиевые и сахарозные градиенты, ставили электрофорезы. Лев Павлович иногда, понаблюдав за нами с завистью, решался хоть ненадолго вернуться к экспериментальной работе. Тогда Лена Соболева, высокопрофессиональный лаборант, заботливая и добросовестная, наглаживала ему белоснежный халат, находила специально припрятанные для такого случая его личные пинцет и набор пипеток, и Л. П. с восторгом брался за эксперимент. Hо бумажная работа сильно отвлекала, и вскоре Л. П. с грустью возвращался в свой кабинет.                                                                                                            

       В какой-то момент Спирин решил переманить Лёшу в свою тематику, на что тот ответил ему словами популярной тогда песни: "Не отрекаются любя!" -  и Академик отступил.  В то время мы чрезвычайно увлечённо занимались своими исследованиями: Лёша - эукариотическими аминоацил-тРНК синтетазами, я - комплексами тРНК с белками, Олег (под присмотром Володи Миниха, стажёра у Овчинникова) ставил двумерный белковый электрофорез.  Делом это оказалось тонким, и стало понятно, что Дон (именно тогда Олег Николаевич Денисенко стал "Доном" - по инициалам, которыми он подписывал свои реагенты и растворы), помимо других выдающихся качеств, необходимых исследователю, обладает и исключительно точной и тонкой техникой эксперимента. Видимо, осознав эти его свойства, Спирин вскоре дал Дону независимую задачу по изучению регуляции трансляции при тепловом шоке у эукариот. Изучение этого новейшего в то время феномена, заключающегося в переключении клеточной трансляции при повышении температуры на синтез лишь нескольких специальных белков, называемых теперь белками стресса, чрезвычайно привлекало Спирина и предоставляло интересные перспективы для исследований регуляции трансляции. Однако постановка такой задачи с нуля требовала продуманного экспериментального подхода и хорошо развитого творческого мышления, а в дальнейшем - и виртуозной работы под микроскопом (в том числе и для микроинъекций в эукариотические клетки), что Дон блестяще и продемонстрировал. 

       На курсовой и на дипломе нами с Лёшей много занималась Алла Альжанова - дружелюбная и гостеприимная аспирантка в группе у Л. П. - я к ней сразу привязалась и даже на некоторое время переехала к ней в квартирку из общежития. А Лена Соболева, приветливая и всегда готовая помочь, стала нашей подругой на долгие годы и до сих пор продолжает работать в лаборатории Регуляции трансляции, организованной Л. П. Овчинниковым, вскоре после того как мы стали сотрудниками-стажёрами. Тогда же к нам присоединился Алик Ситиков, однокурсник с кафедры Биоорганической химии, наш хороший друг и мой будущий муж. A через несколько лет ко Льву Павловичу на курсовую (или уже дипломную?) работу пришёл Алёша Рязанов - умненький, увлекающийся, независимо мыслящий, довольно быстро потом сделавший научную карьеру. Непосредственный и общительный, Алёша, несмотря на молодость, вскоре стал ближайшим другом Академика. 

       Гуля появилась в Институте несколько позже нас, своих однокурсников: она делала курсовую на Кафедре у Г. Н. Зайцевой и пришла на дипломную работу в Белок к одной из основных сотрудниц Спирина - Надежде Васильевне Белициной, жене знаменитого цитолога Ю. С. Ченцова, лекциями которого мы заслушивались в университете на втором курсе. Надежда Васильевна, необыкновенно привлекательная и доброжелательная, была открыта для общения. Разрешала называть себя просто Наной, но мало кто из молодых на это решался. Помимо обладания выдающимся интеллектом и громадным обаянием, Нана и одета была всегда со вкусом (тут они с Гулей сразу поняли друг друга), и замечательно готовила - любила воспроизводить дома попробованные ею в “парижах” изысканные блюда. Помню, как Гуля восторженно рассказывала о французском десерте "Плавающий остров", которым та её угощала (впрочем, Гуля и сама - потрясающая кулинарка).  Важнейшими сотрудниками в Наниной группе были инженер Лена Арутюнян и лаборант Таня Андреева - Гуля сразу же с ними подружилась. Не удивительно, что Гуля осталась у Наны и в аспирантуре (официально - у Спирина). 

       Во время своей преддипломной практики Гуля некоторое время работала в группе Володи Баранова, закончившего физфак МГУ, которому она до сих про признательна за строгое физико-математическое приобщение к рибосомной науке.   Но больше других она вспоминает с благодарностью за обучение работавшего в той же группе Володю Широкова, приехавшего в спиринскую аспирантуру из Кишинёвского университета.  В дальнейшем Володя Широков будет работать с Гулиным мужем Маратом Юсуповым над кристаллизацией рибосом в созданной в институте Молодёжной группе, - тогда же Марат, возглавивший эту группу, будет принят в Учёный совет Белка. А пока, в начале восьмидесятых, на первом этаже, рядом с изотопным кабинетом, Марат собирает, под контролем Спирина, установку для тритиевой бомбардировки рибосом. В то время мы нечасто видели Марата - лишь изредка: красивый, высокий, стремительный, в распахнутом белом халате, промелькнёт в коридоре, как Демон Врубеля, оставляя за собой расходящуюся энергетическую волну… Позднее, используя метод тритиевой бомбардировки, он покажет, что на интерфейсе рибосомных субчастиц нет канонических белков, - открытие, блестяще подтверждённое им же (и Гулей) на пороге 21-го века в их эпохальной кристаллической структуре “семидесятки”. Интересно, что примерно в то же время сотрудники Института белка получат Государственную премию за тритиевую бомбардировку рибосом, но имени Марата там не будет…

Марат и Гуля Юсуповы и Харри Ноллер на получении премии Грегори Аминофф
Королевской академии наук Швеции "За кристаллографическое изучение рибосом,
трансляторов кода жизни". 2012 год.

       Впрочем, сейчас это совсем неважно. Мне нравится излюбленное выражение В. И. Агола: "по гамбургскому счёту". Многие ученики Спирина, университетские и белковские, стали большими учёными, сделали блестящие работы, вызывая в нас чувство законной гордости. Но, по "гамбургскому счёту", настоящими продолжателями дела Спирина, реализовавшими его мечту o кристаллической структуре рибосомы высокого разрешения, позволяющей непосредственно "увидеть" все детали её строения, стали Гуля и Марат Юсуповы. Более того, они не сбавляют обороты и продолжают восхищать нас всё новыми открытиями, теперь уже с использованием не в пример более сложных, эукариотических рибосом, и вплотную приблизились к визуализации процесса рибосомной транслокации с атомарным разрешением. Ах, если бы только Александр Сергеевич мог быть свидетелем этого прогресса, как бы он был счастлив!

Случайное фото, сделанное падающей камерой: Дон, Гуля, Лена Соболева, я (Ляля Давыдова), Лёша.

В лаборатории: Лёша Фёдоров, Олег Денисенко, я, Володя Миних и Алеко Аванесов,
однокурсник Льва Павловича, прикомандированный из Москвы в нашу лабораторию.

Сотрудники Лаборатории регуляции биосинтеза белка: Миних, я, Л. П., Дон, Алик.

Спирин и молодёжные премии

       

       Премии, Ленинские, государственные и молодёжные (Ленинского комсомола), случались в Белке довольно часто. Безусловно, в этом была огромная заслуга Академика, как в научном, так и в организационном плане.

       Спирину всегда был свойственен глубоко философский подход к науке, проявляющийся как в постоянном сравнении, анализе и осмыслении с эволюционной точки зрения результатов, полученных в прокариотических и эукариотических системах, так и в неустанном интересе к вопросам происхождения и эволюции жизни на молекулярном уровне. Развивая популярную в науке гипотезу о древнем мире РНК как первичной форме жизни, он сделал несколько принципиальных уточнений. Он постулировал (на основании открытой Четвериным возможности неэнзиматической рекомбинации и спонтанного удлинения молекул РНК in vitro), что древние абиогенно-синтезируемые олигорибонуклеотиды активно рекомбинировали, приводя к образованию удлиненных цепей РНК и давая начало их многообразию. Затем, на базе нескольких видов специализированных РНК, ещё до появления аппарата энзиматической (полимеразной) репликации генетического материала (РНК и ДНК), сформировался первичный аппарат биосинтеза белка. A уже эволюция аппарата биосинтеза белка привела к возникновению специализированного генетического аппарата на основе ДНК и, в конце концов, - к клеточной организации живой материи. Примечательно, что позднее, тщательно проанализировав известные данные об эволюции и геологии Земли и физико-химические свойства нуклеиновых кислот, А.С. склонился к предположению о космическом происхождении РНК-молекул и клеточной панспермии. Но, как выразился сам Спирин: “Это уже следующая сказка... (И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.)”

         В конце семидесятых Спирин опубликовал эволюционнo-инспирированную гипотезу, красиво и точно названную им Omnia mea mecum porto - “Всё своё ношу с собой” (это выражение приписывается одному из семи наиболее чтимых мудрецов Древней Греции, Бианту Приенскому). Согласно этой гипотезе, открытые Спириным мРНК-белковые комплексы эукариот, информосомы, являются более эволюционно продвинутой формой мРНК, по сравнению с бактериальными мРНК, для которых такие комплексы не характерны. Он предположил, что на всех этапах своего существования (как в ядре, так и в цитоплазме - вне и в составе полирибосом), информосомы содержат белки, необходимые для регуляции биогенеза и трансляции собственной мРНК, а свободные цитоплазматические РНК-связывающие белки представляют собой пул запасных белков информосом, используемых при переключении трансляционной программы.  Aспиранты Белка Алла Альжанова, Татьяна Власик, Тамара Безлепкина и Сергей Домогатский подкрепили эту гипотезу экспериментально, обнаружив РНК-связывающие свойства у эукариотических, но не прокариотических, факторов трансляции и аминоацил-тРНК синтетаз, и (совместно с ребятами-вирусологами из МГУ) получили премию Ленинского комсомола 1982 года за цикл работ «Молекулярная биология РНК-содержащих вирусов и РНК-связывающих белков эукариотических клеток».

       Спирин развил эту гипотезу дальше и постулировал необходимость компартментализации аппарата трансляции эукариот для его эффективного функционирования в гигантской, по сравнению с бактериями, клетке - в виде подвижного облака, формирующегося благодаря эволюционно-приобретённому эукариотическими трансляционными факторами свойству обратимо взаимодействовать с РНК информосом и рибосом. B 1987 году, за работы по изучению "компартментализации белков аппарата трансляции на эукариoтических полирибосомах", мы с Аликом, Лёшей, Володей Минихом, Алёшей Рязановым и Костей Кaндрором (из Института биохимии им А. H. Баха) получили премию Ленинского комсомола, чем были страшно горды, по крайней мере в тот момент. А наш младшенький Алёша, ещё не защитившийся к тому времени, умно воспользовался возможностью, которую давала эта премия, и сразу защитил докторскую, чему, безусловно, способствовала его интереснейшая публикация в Nature.

       Больше же всего в Институте вспоминали премию Ленинского комсомола 1978 года, полученную сотрудниками Института Ольгой Зайкиной (Костяшкиной), Левоном Асатряном и Виктором Котелянским, и аспирантами Лидии Павловны Гавриловой, жены и сподвижницы Спирина, Давидом Кахниашвили и Николаем Руткевичем - за цикл работ по изучению молекулярных механизмов биосинтеза белка, приведших к обнаружению бесфакторной (низкоэнергетической) трансляции на рибосомах. Это принципиальное и эволюционно значимое открытие продемонстрировало, что рибосома сама по себе, без специализированных белковых факторов и ГТФ, способна мPHK-зависимо синтезировать олигопептиды, т. е. осуществлять все необходимые для этого парциальные реакции: связывать амино-ацил тРНК, катализировать транспептидацию и проводить транслокацию, - свидетельствуя в пользу существования когда-то чисто РНКовой пра-рибосомы, постулированной Спирином, от которой, возможно, и было унаследовано такое свойство. Однако, эта премия всем так запомнилась, в основном благодаря обилию вкуснейших грузинских яств и вин, которыми красавец Дато украсил праздничное застолье.

       В правдивости этих гурманских воспоминаний нам посчастливилось убедиться позднее и самим, когда Дато отмечал защиту своей кандидатской.  Суперинтеллигентный, немногословный и обычно весьма сдержанный, он и на этот раз расстарался: доставил (кто-то даже придумал, что на специальном вертолёте) в Институт из Тбилиси целый ассортимент изысканных национальных блюд и несчётное множество бутылок лучших грузинских вин. Твиши, Ахашени, Хванчкара, Киндзмараули, Саперави, Mукузани - этими аутентичными винами мы были покорены и “развращены” навсегда. Не выдержав такого изобилия и разнообразия напитков, Володя Миних вместо тоста тогда выдал глазковское: "На пир в ауле отцы нам дали Напареули и Цинандали", получилось очень смешно.

 

Спиринские семинары

       

       Попав в лабораторию к Академику, мы сразу начали принимать участие в знаменитых cпиринских семинарах, которые проводились в 10 утра по понедельникам. В семинарской комнате была большая зелёная стеклянная доска для мела и деревянный прямоугольный стол с удобными стульями человек на двадцать. Как правило, выступления не планировались заранее и люди рассказывали о своей работе по собственной инициативе. Иногда, когда не было желающих, Спирин вызывал тех, от кого ожидал интересных результатов, или тех, кто давно не выступал. Oн почти мгновенно вникал в докладываемую работу, резко критиковал, если находил неточности, требовал дополнительные контроли, "придирался" к логическим невнятностям и недостаточно отточенным формулировкам. Регулярные спиринские разборы привили нам исключительное строгое отношение к логике эксперимента и его продуманному планированию со всеми необходимыми контролями, а также высокую требовательность к подготовке самих выступлений.  Он нам говорил: "Надо докладывать так, чтобы даже академики понимали!"- видимо, сказывался опыт его бесчисленных выступлений в Академии, в том числе перед не очень близкими к современной биологии академическими старцами. 

       "Жёсткий" стиль своих семинаров, хотя, как мы потом поняли, и в сильно смягчённом виде, Спирин позаимствовал у выдающегося математика Израиля Моисеевича Гельфанда, регулярно с середины 60-х проводившего заседания своего легендарного Биологического семинара в Москве. Как писал Агол в своих воспоминаниях о Семинаре: “… Гельфанд обрывал… и ошарашивал выступающего: "А почему это интересно?“… Комментируя доклад, И. М. в выражениях не стеснялся, любил вспомнить какой-нибудь более или менее подходящий, а иногда и обидный, анекдот… Высказывания Гельфанда были критическими не из-за вредности и склочности характера, а потому что плоды нашей деятельности были в большинстве случаев, "по гамбургскому счету", действительно, уязвимы. И вот эта редкая возможность получить оценку по "гамбургскому счету" заставляла нас не обращать внимание на все сопутствующие, часто малосимпатичные, обстоятельства”. 

 Поговаривали, что многие свои блестящие научные идеи Спирин оттачивал в беседах с И. М. и некоторые детали заимствовал из его подсказок.  Колоссальное влияние уникального интеллекта Гельфанда на формирование аналитического подхода к науке и научным формулировкам как Спирина, так и других посещавших его Семинар учёных, неоднократно ими признавались. Гарри Израилевич Абелев, Вадим Израилевич Агол, Юрий Маркович Васильев, Андрей Иванович Воробьев, Александр Александрович Нейфах, Владимир Петрович Скулачёв! Какие имена! Строгая математическая логика и критическое восприятие результатов экспериментов, прежде всего своих, внимательное отношение  к алогичностям и противоречиям экспериментальных данных с целью выяснения новых неожиданных закономерностей (именно так были сделаны многие открытия в биологии, включая ошеломляющее crispr/cas9-зависимое редактирование генов, принятое сначала за ошибку в контроле) - эти  качества, отшлифованные Гельфандом, они передали своим многочисленным  успешным ученикам, разбросанным сегодня по всему миру,  которые, в свою очередь, в строгом "гельфандовском" стиле воспитывают учёных будущего.  Таким образом, Семинар оказал важное воздействие не только на прогресс биологии в России, но и на всю мировую биологическую науку.   

       "Гельфандовскую муштру" в исполнении Спирина мне доводилось не раз испытывать на собственной шкуре. Как-то, уже сотрудницей, я докладывала на лабораторном семинаре свои новые результаты, которые меня сильно воодушевили и обещали новые возможности - оказалось, что при дочитывали матрицы в бесклеточной системе "кролячьи" (спиринское словцо) рибосомы не распадаются на субъединицы (видимо, для этого не хватает активных факторов инициации), а образуют монорибосомы, прочно связанные с фактором элонгации 2. "А почему это интересно?" - вот и коронный "гельфандовский" вопрос!  Я, как могла, рассказала, что это может указывать на неизвестную важную функцию фактора по стабилизации рибосом в обратимом неактивном состоянии с последующей их эффективной активацией при его диссоциации - когда возникнут условия для реинициации. Говорила я, видимо, громче и настойчивее, чем следовало, щёки горели. Не помню реакцию Спирина, но ребята, с которыми мы после семинара спустились в кафе, чтобы подкрепиться поздним завтраком, ещё некоторое время всё это обсуждали. 

       Нашу дискуссию услышал завсегдатай кафе Сергей Борисович Гюльазизов, офицер КГБ, медик по профессии (он закончил 2-й мединститут), проработавший 4 года лагерным врачом на Дальнем Востоке и приставленный теперь к Спирину для поездок за границу. Невысокий, интеллигентного вида, мастер спорта по самбо, он прекрасно подходил Академику. Гюльазизов любил пообщаться с белковской молодёжью - мы к нему привыкли и даже начали подшучивать, спрашивая, не забыл ли он включить свой магнитофон… Заинтересовавшись нашим разговором, СБ повернулся ко мне и спросил: "А, что, Ляля, вы совсем не боитесь Спирина?" Не знаю почему, видимо ещё не вполне успокоившись после семинара, я парировала (довольно некрасиво, каюсь): "А я не боюсь мужчин, которые ниже меня ростом!" (мой рост - 175 см).  На моё счастье, С. Б. просто рассмеялся. Надо заметить, насколько я знаю, никогда никаких неприятностей ни Академику, ни нам, он не доставлял.  

       

Спиринские чаепития

       

       Помимо лабораторных семинаров также обязательными для сотрудников, аспирантов и студентов были ежедневные полуденные чаепития. В примыкающей к семинарской комнате-нише находился массивный обеденный стол и кухонька с газовой плитой, a на самом видном месте на отдельном столике стоял настоящий ведёрный медный самовар, переделанный в электрический институтскими умельцами.  Во время чаепитий почти все места за столом были заполнены, лишь несколько пустовало - для возможных гостей.  Спиринское кресло - во главе стола, рядом с самоваром. По правую от него руку - Лидия Павловна Гаврилова, всегда сосредоточенная и строгая, почти царственная, рядом с ней - позитивная и открытая Нана Белицинa.  Далее, по ранжиру, шефы и сотрудники, а потом уже мы - новенькие и не очень.  

       Спирин всегда старался присутствовать “на чаях”, чтобы дать возможность любому напрямую обратиться за советом или помощью, ну и чтобы самому узнать последние результаты и оценить дальнейшие планы присутствующих, обсудить свежую научную публикацию или просто пообщаться, рассказать что-нибудь оригинальное или пошутить.  Он любил роль "ведущего" и частенько поражал нас интересом к самым различным областям человеческой деятельности и своеобразным юмором. Как-то раз он вызвал у нас бурю смеха, с возмущением показав за чаем снятый им c институтской доски объявлений листок с какой-то информацией, подписанный "Институт белка" - эта неудачная подпись напомнила ему виденное им объявление на кладбищенских воротах, подписанное "Кладбище". Иногда было понятно, что Спирин заранее заготовил какой-нибудь факт для создания юмористической ситуации. Так, однажды, дождавшись прихода на чай Леонида Александровича Воронина, научного секретаря Института и тонкого интеллектуала, он начал рассуждать о недавней заметке об интеллекте ворон в научно-популярном журнале Природа. "Вы знаете, Леонид Александрович, - обратился к нему Спирин, - оказывается, ворона - исключительно умная птица: умеет считать до пяти! Если она увидит, что пятеро или меньше охотников прячутся в засаде, ворона не покинет своего гнезда, пока все до последнего не выйдут. Если же больше охотников спрячутся - ворона не сможет правильно оценить их количество и вылетит уже после ухода пятого охотника" (за точную передачу числа ворон не ручаюсь). Леонид Александрович со смехом как-то поддержал разговор, мы прятали улыбки. A вот как прокомментировал этот эпизод Олег Денисенко: “При чём тут журнал Природа?! Ровно этот эксперимент, но с сороками, был описан Потоцким в "Рукописи, найденной в Сарагосе" ещё на рубеже 19-го века!”, - весьма впечатляющий факт, неизвестный тогда Академику, что, честно говоря, случалось довольно редко… В другой раз, заметив за чаепитием Володю Баранова - своего молодого заместителя по лаборатории, которым он, по-видимому, вопреки обыкновению, в этот момент был недоволен, Спирин заявил: "Интересно, если в отаре овец есть баран, - он будет вожаком, а вот в стаде баранов вожаком должен быть козёл, ну или осёл". Мы чуть не поперхнулись чаем. 

       Как нам рассказывали бывалые белковцы, Спирин привёз идею ежедневного общения с сотрудниками за чаем из Европы, как и многие другие важные элементы организации Института, такие как ограниченное количество научных сотрудников (в то время - тридцать), десятикратно превышаемое высококвалифицированным техническим персоналом, обеспечивающим эффективный научный процесс и занимающимся многими важными экспериментальными задачами. Регулярное производство, очистка и анализ белков, приготовление важнейших биологических препаратов, в том числе бактериальных рибосом и субчастиц, проверка их активности — вот далеко не полный список этих процедур.  Особое внимание уделялось технике: обеспечению бесперебойной работы аппаратуры и самых совершенных на то время центрифуг; производительной и квалифицированной работе мастерской (никакого спирта в обмен! - в отличие от массы других академических институтов). Кроме того, Спирин проявлял постоянный интерес ко всем деталям устройства и отделки Белка с самого момента его проектирования.  За безукоризненным состоянием здания, снаружи и внутри, строго следили; знаменитый белковский паркет регулярно подновляли и покрывали лаком.  В интерьере Института изобиловали зелёные уголки с ухоженными растениями и живописными деталями отделки, а уютный внутренний дворик радовал декоративным бассейном c ярко-голубой плиткой, разноцветными клумбами и удобными скамейками, на которых мы любили беседовать за кофе с сигаретой. Как мы знаем, сам Академик никогда не курил, но никакого давления с его стороны курящие не ощущали.

        Спиринские чаи следовали шведской традиции. В Швеции Фика (переставленные слоги старинного скандинавского слова кафи - кофе) – перерыв в работе для столь любимого кофе с какой-нибудь, лучше домашней, выпечкой, является важным социальным ритуалoм, предназначенным для общения и "перезарядки" сотрудников. Он зародился в конце девятнадцатого века, когда всё больше людей начали бок о бок трудиться в многолюдных учреждениях и офисах. Шведы считают, что такие ежедневные перерывы для Фики - совершенно необходимое условиe эффективной работы и здоровья коллектива. По мере распространения в другие страны, кофе перестал быть основным элементом Фики, и в Институте белка его заменил индийский чай, подаваемый с печеньем, сушками и сухариками. Говорили, что Спирин оплачивал эти чаепития из своего кармана. А уж когда кто-то возвращался из заграничной командировки, то заваривали какой-нибудь вкуснющий привезённый чай, - самым излюбленным у Академика, да и у всех нас с его подачи, был липтоновский крупнолистовой чай с бергамотом "Граф Грей", - старались   привозить именно его.  

       Кстати, остающиеся от чаепитий незамысловатые лакомства спасали cпиринскую молодёжь голодными ночами, когда приходилось до ночи, а то и до утра, оставаться в институте, чтобы закончить эксперимент. Наша подруга Оля Кондрашова говорила, что, как бы поздно она ни приезжала из Москвы, - всегда замечала освещённые окна на втором этаже Белка, где располагалась наша лаборатория (a за тем, чтобы электроэнергия не расходовалась впустую, в Белке следили строго!), и мысленно передавала нам приветы. А Гуля недавно вспоминала, какой вкусной была горсточка изюма, которой поделился с ней Дон, когда как-то она пожаловалась ему на особенно долгий эксперимент и голодную ночь впереди. Дон после диплома начал изучать heat shock у дрозофил и для приготовления мушиного корма получал дефицитный в то время изюм, избытком которого иногда, по чуть-чуть, подкармливал голодных друзей в лаборатории. “И лобстеров ела, и трюфели, но память о горсточке изюма от мух и светлая и сладкая благодарность Дону остались на всю жизнь". 

       Помню, как-то мы задержались допоздна: у Гули шла хроматография по разделению олигопептидов, синтезированных на бактериальных рибосомах в отсутствие матрицы (первое её большое открытие - под руководством Наны;  Гуля сделает ещё немало великолепных работ, за что будет принята во французский орден Почётного легиона и получит многочисленные самые престижные награды и премии, в том числе и из рук шведского короля - и много ещё впереди), а я "откручивала на дно" рибосомные субчастицы, полученные из ретикулоцитов кролика зональным центрифугированием. Субчастицы удавались на славу - высокоактивные и гомогенные, они прекрасно работали в наших руках и экспериментальных системах, но что важнее, оказались сильно востребованными другими (огромный вклад в получении материала для них вносили наши ребята - имея дело с сотнями кроликов). Помню, Лев Львович Киселев на праздновании семидесятипятилетнего юбилея Спирина поднял тост: "За Лялины рибосомы, лучшие в мире!" – чем, возможно, удивил даже Академика. Оказалось, что в отличие от многих и многих препаратов эукариотических рибосом из других лабораторий мира, исследованных киселёвскими сотрудникам, в моих - совсем не было ГТФазного фона.  Это было принципиально для изучения процесса ГТФ-зависимой рибосомной терминации – главного интересa лаборатории Киселёва в Институте молекулярной биологии.  Л. Л. даже вставил меня соавтором в одну из своих статей, "втихую", - до этого я постоянно и многократно отказывалась, удовлетворяясь благодарностями.  Он не знал моего отчества, а выяснять, вероятно, не было времени - и поставил просто один инициал “Е”. Когда мы были уже в Штатах - он как-то позвонил и сообщил, что собирается съездить в Пущино к Л. П. Овчинникову, чтобы разыскать среди моих замороженных препаратов остатки тех рибосомных субчастиц. Не помню, нашёл ли.

На праздновании 75-летия Спирина в Пущино. Тост за рибосомы: Л. Л. Киселев и я. 2006 год.

       Работали мы с Гулей в разных концах длинного второго этажа и в тот уж очень затянувшийся вечер регулярно перемещались туда-сюда. Поели сухариков из семинарской и вдруг, обалдев от вынужденной бездеятельности, начали танцевать на коридорном паркете (помню, Институт стоял пустой и свет в коридоре был слабый - аварийный). Начали мы с чего-то, отдалённо напоминающего балет, а потом перешли на вальс. В какой-то момент заметили, что дверь в кабинет Академика приоткрыта, а он сам стоит перед зеркалом и что-то с чувством сам себе рассказывает. В то время мы его идеализировали до влюблённости – и замерли, не закончив очередного па и затаив дыхание. Вскоре мы поняли, что он репетирует свою очередную лекцию - повторяя отдельные фразы чуть по-разному и с меняющимися интонациями. И пришло осознание, как много труда он вкладывает в каждое своё, кажущееся таким спонтанным, блестящее и эмоциональное выступление, и это помимо тщательнейшей подготовки материала. 

        У Спирина была своя особая манера доклада. Если позволяло пространство - много и легко перемещался. Голос, до глубокой старости, - молодой, довольно высокий: чёткое, отрывистое произношение, масса интонаций, выверенные логические паузы. Для акцента на сказанном - двигал кистями, напоминая пианиста. Когда перечислял аргументы, начинал с большого пальца левой кисти - на европейский манер. При попытке изобразить что-то трёхмерное и динамическое умело пользовался руками - получалось очень доходчиво. В нужном месте вставлял подходящие шутки - и зал, отсмеявшись, продолжал слушать с возобновлённым вниманием. Похоже, ему доставляло эстетическое удовольствие совершенствовать всё, что бы он ни делал. В своём заключительном слове перед студентами и сотрудниками кафедры в 2012 году, Спирин признавался, что каждый год пересматривает и меняет свои лекции, - "а иначе неинтересно!" И призывал студентов в будущем заниматься только теми задачами, интерес к которым захватывает полностью и не даёт остановиться. 

       Наша жизнь в Белке была такой увлекательной и насыщенной, что мы частенько забывали купить себе продукты на ужин. Завтракали мы в институтском кафе, обедали в замечательной столовой "Зелёная зона", а ужинать планировали дома. На наше с Гулей счастье, нашей соседкой по общежитию оказалась белковская студентка из лаборатории Митина, будущая жена Володи Широкова, добросердечная и хозяйственная Лена Горбунова. Каждый раз когда мы поздно возвращались из Института, горюя о своей голодной жизни, Лена приветствовала нас сквозь сон и предлагала: "Там уточка (или рыбка, или пирожок) на подоконнике, покушайте, девочки". Мы заранее договаривались с Гулей, что уж в этот раз не будем "объедать" Лену и ляжем спать голодными, а завтра же, наоборот, накупим продуктов, приготовим что-нибудь вкусненькое и угостим её. Но голод диктовал своё, мы с удовольствием наедались чудесной домашней пищей и, счастливые, засыпали. 

       Вообще-то голодными мы бывали просто от собственной безалаберности - в Пущино, помимо столовой и многочисленных кафе, работал совершенно исключительный рыбный ресторанчик Нептун, где мы, студенты и аспиранты, могли время от времени позволить себе полакомиться блинами с чёрной или красной икрой, или солянкой с севрюгой, или осетриной на шпажках, - заплатив всего раза в три дороже, чем за простенький обед в столовой. Кроме того, Пущино в то время находилось на специальном государственном снабжении, как и другой соседний с Серпуховом научный городок Протвино, где был построен полусекретный Институт физики высоких энергий и функционировал один из крупнейших в мире протонных ускорителей. И магазины этих городков, очень удачно для нас, радовали наличием разнообразных продуктов, по крайней мере, по сравнению с серпуховскими. 

       

Кадры

       

        Жизнь сотрудников в Институте выглядела благополучной и безмятежной. Однако, обвыкнувшись, мы стали замечать, что Александр Сергеевич может вдруг резко поменять своё отношение к ближайшим коллегам и потом легко с ними расстаться. После многолетних и многочасовых, практически ежедневных дискуссий c Академиком по поводу физики ко-трансляционного сворачивания полипептидов исчез из Белка талантливый физик-теоретик В. И. Лим, работавший над выяснением принципов детерминации пространственной структуры белка последовательностью аминокислот. Ушли из института Воронин, Баранов...  Возможно, это было вызвано особым устройством Спирина, постоянно анализирующим происходящее под разными углами зрения, а возможно, они сами были виноваты, переоценив его к себе особое отношение и незаметно перейдя черту толерантности Академика. 

В парадном директорском кабинете. Секретарь O. B. Денесюк, замдиректора В. Н. Шаклунов, Александр Сергеевич, замдиректора О. В. Федоров.

       Вместе с тем, счастливые и продолжительные рабочие отношения, безусловно, преобладали. Яркий пример - Лариса Рожанская, проработавшая личным секретарём Спирина с первой и до последней минуты.  Выдающийся профессионал, мудрая и исполнительная, высокая и стройная красавица Лариса идеально соответствовала своему месту. Никто бы не рискнул сунуться к "неприступной" Ларисе с несущественным вопросом. При этом среди своих Лариса была простой и отзывчивой - ни Гуля, ни я не смогли вспомнить ни одной шероховатости в общении с ней, и от других слышали только одобрительные слова в её адрес. Бесценные воспоминания о практически ежедневном общении c Александром Сергеевичем хранятся в памяти Ларисы, и мы очень надеемся, что когда-нибудь она ими публично поделится!

Александр Сергеевич с Ларисой Рожанской, своим личным секретарём.

       Спирин, помимо докладов и лекций, не менее строго относился и к написанию статей. Он старался кратко и доходчиво выражать свои самые глубокие и оригинальные мысли. Его излюбленной фразой была уотсон-криковская из их одностраничной главной статьи столетия в Nature, начинающаяся словами: "It has not escaped our notice that..." о вытекающем из специфического спаривания, постулируемого ими в двухспиральной модели ДНК, очевидном, чрезвычайно простом и элегантном, механизме передачи генетической информации. По своей глубине и ясности это короткое предложение стоило многих страниц! 

       Хотя Спирин прекрасно знал и постоянно совершенствовал свой английский,  за отточенным стилем его статей, стоял Ариэль Григорьевич Райхер, высококлассный переводчик и муж Ларисы. Статьи Спиринa, конечно же, имели абсолютный приоритет и требовали от А. Г. артистического подхода, однако он охотно помогал с английскими переводами статей и остальным белковцам, включая неоперившихся нас, порой делая их более понятными даже для нас самих. Насколько это дикий и изматывающий труд, особенно когда и по-русски-то плохо написано, я испытала на собственном опыте гораздо позже.

       В Белке и других пущинских институтах была уникальная возможность читать последние издания самых престижных научных журналов, включая такие как Nature, Science и Cell. Еженедельно, на один день, свежие журналы появлялись в нашей научной библиотеке, обслуживаемой эрудированными и внимательными сотрудниками Альбиной Борисовной Овчинниковой (женой и сокурсницей Л. П.) и Маргаритой Ивановной Ивановой. Просмотрев журналы, каждый мог заказать ксерокопию той или иной заинтересовавшей его статьи - и уже на следующий день, усилиями А. Б. и М. И., мы получали их аккуратно скреплённые копии.  

       Владение английским было нам совершенно необходимо не только для написания статей и чтения научной литературы, но и для общения с иностранными учёными. Мировые знаменитости посещали Институт часто - Спирину никто не отказывал. Приезжали лауреаты Нобелевских премий Дж. Уотсон и Л. Полинг, выдающиеся молекулярные биологи и рибосомологи M. Грюнберг-Манаго, Ж.-П. Эбель, Дж. Херши, Б. Хардести, Дж. Трау, P. Кемпфер, Й. Ендо, Н. Зоненберг, Л. Х. Ниерхаус, Г. Крамер, Дж. Р. Мёрфи и многие другие.  Гости делали блестящие доклады, Александр Сергеевич нас персонально знакомил, мы с ними беседовали - в том числе, и c "нобельманами". (Помню, восьмидесятилетний Полинг приватно просил нас связать его с Брежневым, чтобы донести до него секрет "бессмертия" - ежедневное потребление чудовищных количеств аскорбиновой кислоты. A Уотсону почему-то понравилась фамилия Ситиков, и он её часто и с удовольствием повторял.)  Потом, как правило, мы сопровождали и опекали гостей в экскурсионных поездках в Москву и Ленинград, что требовало от нас приличного знания разговорного английского языка. Интересно, что все "мои" американцы первым делом спрашивали меня, не от КГБ ли я к ним приставлена, и вроде верили, что нет. Однако, когда как-то раз я показала охраннику свои красненькие корочки Института белка АН СССР, чтобы провести чету Мёрфи в Эрмитаж, минуя длиннющую очередь (я частенько успешно использовала такой трюк, сопровождая иностранных учёных), они сильно возбудились (“кей-джи-би!”), а Джон даже попросил сфотографировать мой документ "на память". Думаю, они были сильно разочарованы, когда выяснили, что это был простой институтский пропуск.

Моё краснокожее институтское удостоверение младшего научного сотрудника за
номером 218, подписанное В. Н. Шаклуновым.

       K счастью, в Институте была прекрасная возможность для овладения разговорным английским всеми желающими.  Талантливый и креативный педагог Людмила Николаевна Кузьминых вела на пятом этаже в специальном классе регулярные занятия по английскому языку, которые мы с удовольствием посещали. Группы были небольшие - человек шесть, и обстановка была игровая. Обаятельная и весёлая, Л. Н. давала нам английские имена, назначала мужей и жён, друзей и коллег, и каждый раз задавала новую ситуацию, которую мы должны были обсуждать исключительно по-английски, а она подсказывала и объясняла подходящие слова и выражения, когда мы не могли сами их подобрать. Было интересно, и мы много хохотали. Эти классы здорово помогли нам в дальнейшем, как при общении с иностранными учёными, так и в поездках в заграничные командировки, не говоря уже о тех временах, когда мы надолго переехали за границу.  В то время Алик неважно знал язык, и почему-то самыми запомнившимися ему словами с этих занятий стали crystal chandelier и bra (не путать со светильником на стене, как завещала нам Л. Н.).

       

       Молодёжная жизнь

       

       Александр Сергеевич руководил Институтом, добиваясь максимально возможной по тому времени свободы от официоза. Насколько мне известно, он был тогда единственным беспартийным академиком в стране. В Белке, безусловно, работало некоторое количество коммунистов и какие-то необходимые соответствующие ритуалы, конечно же, соблюдались, но крайне формально. Молодёжь же вся была комсомольская (кто жил в то время - поймёт). В какой-то момент ко мне подошёл Л. А. Воронин и сказал, что собирается рекомендовать меня Учёному совету в качестве нового комсомольского лидера Института. Я вежливо поблагодарила и ответила, что, боюсь, не подойду, поскольку, как и все мои друзья, неважно отношусь к “уму, чести и совести нашей эпохи", придерживаясь правила, что "в наше время человек не может быть одновременно умным, честным и партийным".  

       (Здесь я позволю себе сделать небольшое личное отступление. Эту формулировку я впервые услышала от своего отца, вступившего в партию в первые дни войны, совершившего почти триста боевых вылетов на бомбардировщике и потерявшего на этой войне не только многочисленных   друзей-лётчиков, но и троих родных братьев. Помню, как отец негодовал почти до слёз, когда читал «Уловку-22» Хеллера, где описывались "ужасы" жизни американской бомбардировочной эскадрильи на базе в Италии во время МВ2 - с нормой вылетов, смехотворной, по его опыту, и королевскими обедами на дорогих скатертях. Он, пролетавший всю войну в иных реалиях, воспринимал это как издевательство. Фотография отца на фоне его самолёта присутствует в первом издании книги «Воспоминания и размышления» Г. K. Жукова: упавшая под Москвой фашистская бомба не детонировала, и тогда они прикрепили её верёвками к днищу своего бомбардировщика - из-за чудовищных размеров она не влезала в бомбовый люк.  Сброшенная вторично, в этот раз над вражеской территорией, бомба благополучно взорвалась. А отец получил свой первый орден Красной Звезды).

       На признание о моём моральном несоответствии предлагаемой комсомольской должности (которое в другом институте могло бы мне грозить исключением из аспирантуры) Л. А. отреагировал просто: "Отлично, значит, вы согласны, - только старайтесь, чтобы наш институт не был на последнем месте в городе, ну и, конечно, не на первом, ни в коем случае". Так я на много лет сделалась "комсомольской богиней".  

       В результате почти единственной "комсомольской работой" в Институте был спорт, которым заведовал Алик Ситиков. Он организовал из друзей-спортсменов (среди которых ключевыми и всегда нацеленными на победу были Олег Денисенко, Андрей Олейников, Георгий Джохадзе, Олег Ярчук, Андрей Каява и нынешний главный инженер Белка Сергей Блохин) и возглавил ставшие в Пущино звёздными баскетбольную, футбольную и эстафетную легкоатлетическую команды Института, и неоднократно сам побеждал в личных пущинских теннисных турнирах. Алик пытался и меня привлечь к теннисным соревнованиям в миксте, но в то время я делала лишь первые шаги в спаррингах с теннисисткой-любительницей Марией Николаевной Кондрашовой, мамой наших друзей, в дальнейшем - горячей поклонницей великого Федерера, посвятившей ему немало своих поэтических зарисовок.  Ярчайший и энергичный человек (любимым её цветом был оранжевый), жена и единомышленник C. Э. Шноля, она и сама была выдающимся учёным-биохимиком, открывшим многообразные целительные свойства сукцината.  До последних мгновений своей 92-летней жизни М. Н. была беззаветно предана науке, “магии” янтарной кислоты и теннису. 

Будущие пентачемпионы Пущина по баскетболу, слева направо: Алик Ситиков (капитан),
Андрей Каява, Сергей Блохин, Павел Лазарев (НИВЦ), Дон, Олег Ярчук, Андрей Олейников.

       В нашей спортивной деятельности нам сильно помогали замдиректора по общим вопросам, опытный руководитель и исключительно благожелательный человек, В. H. Шаклунов и хороший друг Алика, начальник отдела снабжения Володя Арутюнян. Вообще в Институте уделялось большое внимание здоровому образу жизни сотрудников: на территории Института был построен теннисный корт, а в подвале оборудован спортивный зал со столом для настольного тенниса, тиром, тренажёрами и по-настоящему жаркой сауной - с душем, самоваром и телевизором! Расписание в сауне было жёсткое - время (7 - 11 вечера в будни) строго распределялось между лабораториями. Гуля до сих пор с нежностью вспоминает нашу сауну, мечтая: "Как хочется в сауну - чтобы аж ноги замёрзли!" Это мы с ней так, до озноба, "забалтывались" между походами в парилку.

       Успехи в спорте компенсировали наши более чем скромные результаты по другим направлениям комсомольской работы, что в течение довольно продолжительного времени давало возможность Институту не подпадать "под критику из центра". Однако после очередного заседания городского комсактива мне стало ясно - если мы что-нибудь “этакое” срочно не придумаем, могут быть неприятности. Тогда мы собрали институтское комсомольское собрание (на них ходили не все и не всегда) и, воспользовавшись отсутствием Индулиса Залите, который отвечал у нас за культурную работу и был аспирантом в лаборатории химии белка Ю. Б. Алахова, единогласно приняли решение поручить ему организацию молодёжного кафе. Узнав об этом, Индулис неожиданно с радостью согласился - он был моим добрым приятелем и соседом по квартире, куда я переехала из общежития вскоре после поступления в аспирантуру. Xаризматичный и озорной, он был известен страстью к духовой музыке и всегда прекрасным настроением.  По выходным он любил выйти на свой поднебесный балкон с заветным корнет-а-пистоном в руках и устроить раннюю побудку как нашему дому (ближайшему к Оке - жили в нём, в основном, аспиранты), так и всем пойменным окрестностям (даже рыбаки порой жаловались на излишний музыкальный фон, распугивающий рыбу).  

       Вообще-то все в нашем активе были друзьями (поскольку и выбирались из друзей - никто просто так бы туда не пошёл), и я легко могла обратиться к любому с личной просьбой о помощи. И сама тоже старалась соответствовать. Однажды нашим парням поручили по ночам (где-то до часу) сторожить сирень у Института, чтобы её зверски не обламывали - так я приходила навещать страдальцев с термосом с горячим чаем. Помню ещё, как-то морозной зимой наших комсомольцев послали на заготовку хвойных веток для корма скота в окрестных колхозах - в районе в тот год было с этим особенно плохо. Чтобы усилить "добровольный" дух ребят я решила поехать с ними (девушек и тут дискриминировали и не призывали) и даже напекла любимых всеми пирожков. И нисколько о своём решении не пожалела - хотя сама по себе акция была полным идиотизмом с самого начала, поскольку, как и ожидалось, скотина жрать эти колючие и невкусные ветки не стала и предпочла сдохнуть. В лесу было замечательно - тихо, солнечно и морозно, и мы отлично повеселились с выданными нам топориками, играя в индейцев и разводя гигантские костры.

       A кафе у Индулисa получилось просто первоклассное и он стал неподражаемым хозяином молодёжного салона. В организации молодёжных вечеров - с музыкой, танцами и незамысловатыми закусками - помогали два молоденьких стажёра, тоже химики и тоже из Латвии, Гунтис и Валдис.  Вдобавок, будучи практически европейцами, они баловали нас изысканными коктейлями - здесь им не было равных! Особой популярностью пользовались названия из Венички: "Слеза комсомолки", "Поцелуй тёти Клавы” и "Инесса Арманд” (или “Поцелуй, данный без любви”). Латыши выдавали за 30 копеек такие смеси из спирта, яиц, соков, молока, кофе, лимонов и специй, что к нам стекались комсомольцы со всего города. 

       Помимо угощения, мы пытались организовать в кафе и развлекательную программу. Помню, Лёша Фёдоров очень занимательно рассказывал о своём родном Новгороде и показывал слайды, которые сделал, когда у него гостил Алик. Прикалываясь, он комментировал: "Это Алик на фоне Новгородского детинца…, а вот, наконец, и Алик, - за ним Софийский собор…"   Лёша многократно приглашал и нас с Гулей в гости в Новгород, но мы почему-то так и не собрались.  

       В другой раз, вернувшись из нашей первой экспедиции на Дальний Восток, мы демонстрировали любительские плёнки, снятые там Аликом на простенькую кинокамеру "Аврора". Народ с интересом знакомился с нашими дальневосточными приключениями, но больше других радовались мы сами - пытались комментировать, вспоминая всё самое интересное, перебивая друг друга и размахивая руками… Общение и танцы часто продолжались до утра, а потом все задержавшиеся героически приводили институтское кафе в приемлемое для его дальнейшей нормальной работы состояние. Наше знаменитое молодёжное кафе "У Индулиса" получало самые лестные отзывы, что помогло поддержать репутацию институтской комсомольской организации на плаву.

       Здесь, видимо, пора чуть подробнее рассказать о наших поездках на Морскую экспериментальную станцию Тихоокеанского института биоорганической химии (МЭС ТИБОХ), где мы снимали те любительские фильмы. Я была наслышана от знакомых биофаковцев о чудесах природы на Дальнем Востоке, которые просто невозможно не посмотреть – и легко нашла единомышленников среди ближайших друзей. Нa одном из чаепитий мы довольно убедительно доказали Спирину, что нам просто необходимо поехать на МЭС, чтобы собрать биологический материал для новых исследований регуляции трансляции при оплодотворении яйцеклеток морского ежа. Впрочем, Академик был совсем не против нашего отдыха в том волшебном краю, тем более что его знаменитые "информосомы" (мРНК-белковыe комплексы) были открыты на эмбрионах морского ежа. Мы быстро сделали прививки, получили пропуск в пограничную зону (Алик, для строгости, был назначен начальником нашей экспедиции), собрали рюкзаки, в качестве “валюты” взяли 10 литров спирта, подписанного “Физраствор”, получили у Шаклуновa ящик тушёнки (очередное спасибо ему!), купили билеты - и вот он - Владивосток, вот оно - Японское море!   Это было настолько потрясающе и мы приобрели на МЭСе столько задушевных друзей, что продолжали ездить туда практически ежегодно. Сильнейшие впечатления, полученные нами в этих экспедициях, и количество разнообразных и увлекательных происшествий и юмористических историй потребовали бы отдельной книги для описания, и мы оставим их для другого случая.

       В первой экспедиции, помимо нас с Аликом, были Олег Денисенко и Лёша Фёдоров, потом присоединились (в разных комбинациях): Алёша Рязанов (в то время мы все очень дружили); удивительный Паша Натапов, с которым связано больше всего дальневосточных историй, хотя он был там с нами лишь раз; ещё один наш друг и однокурсник, с кафедры Биофизики, который пришёл в Белок чуть позже, Витя Угаров; работящий, добрый и безотказный, Петя Симоненко, попавший в Белок из Боровска; киевлянин, первый “генный инженер” Белка, Олег Ярчук.  Одним летом, наслушавшись наших восторженных рассказов, Наташа Тамарина, работавшая тогда в Институте биологии развития, тоже поехала с нами, убедив своего шефа Л. И. Корочкина, что ей необходимо собрать на Дальнем Востоке эндемичных дрозофил для исследований. Мы, белковцы, “доили” морских ежей, а Наташа ловила мух.  При этом ей требовалось фиксировать, при каких условия она их поймала. Однажды Дон заметил дрозофилу, залетевшую в пакет с лимоном и остатками печенья. "Печенье, лимон, вечер, солнце, Дон" - срифмовала в своих записях Наташа. (Лимоны мы привезли с собой, чтобы сбрызгивать лимонным соком мясо выловленных нами гребешкoв - получалось очень вкусно!) Даже Л. П. Овчинников ездил на МЭС c ребятами, но я в тот год оставалась в Пущино с новорожденной дочкой. В то же время у Гули и Марата родился сын Тимур, и мы частенько с ней вместе прогуливались по Пущино, толкая перед собой колясочки. 

       

“ЖЕЛТОК”

       

        Культурная жизнь в Белкe тоже была весьма насыщенной и разнообразной. Наши литературные вкусы “шлифовал” исключительно свободомыслящий и эрудированный филолог, а в будущем - поэт, Иосиф Сухарович Гольденберг. Его, лишённого в то время возможности работать по специальности (он был "подписантом" 1968 года), Спирин, по просьбе О. Б. Птицына, принял в Институт на должность переплётчика, a позднее перевел в научные сотрудники.  Дело в том, что Сухарыч (так его попросту называли в Институте) заведовал ещё и библиотекой художественной литературы. Беседы с ним при выборе библиотечной книжки - а рекомендации его, как правило, были в точку - не только развивали наши литературные интересы, но и частенько вправляли нам мозги.

       Алик вспоминает: “Как-то Сухарыч спросил меня (ещё когда я был стажером), какая у меня любимая современная книга. Я ответил: "Вам будет неинтересно, - Веничка Ерофеев, "Москва-Петушки". На что он, литературный мэтр (и в моем понимании тоже), сказал: "Это и моя любимая книга". Мы иногда разговаривали с ним на литературные темы (я был активным посетителем библиотеки на 5-м этаже Белка). Помню, как-то И. С. предложил мне почитать "Шум и Ярость". Я ответил (помню дословно): "Фолкнера и братьев Маннов я буду читать и наслаждаться на старости лет, когда у меня будет полно свободного времени". На что И. С.  заметил, что наличие свободного времени от возраста не зависит. Ему тогда было чуть за 60 (как мне сейчас) ... Сейчас я знаю, как он был прав”. 

       Особую же признательность сотрудников Белка Сухарыч заслужил за активнейшую деятельность в совете совершенно уникального клуба-кафе "Желток", созданного по инициативе О. Б. Птицына. Вот что вспоминает наш однокурсник Гриша Идельсон, делавший диплом в лаборатории Спирина под руководством аспирантов Тани Власик и Сергея Домогатского (позже они перешли в Кардиологический центр): “…Иосиф Сухарович содержал в институте очень хорошую художественную библиотеку для сотрудников. Помимо этого, у Сухаровича была еще одна функция. Институт был Белка, и раз в месяц там устраивали такое интеллигентное мероприятие: кафе "Желток"; туда приглашали каких-нибудь интересных людей, которые должны были что-нибудь рассказать. И вот тут Сухарович, со своим несчетным количеством знакомств в Москве, был незаменим: он все время кого-нибудь привозил: Битова, Натана Эйдельмана… Искандера”. В “Желтке” за два десятилетия его существования, в общей сложности, состоялось 125 вечеров, на которых выступило более ста гостей (у меня есть их поимённый список), большинство из которых приехалo по приглашению Сухарычa. Далее следуют имена тех, кого нам самим посчастливилось увидеть вживую и послушать на этих вечерах. Помимо уже упомянутых писателей Фазиля Искандерa, Натана Эйдельмана и Андрея Битовa, к нам приезжали: поэт Юнна Мориц; журналисты Юрий Щекочихин и Ольга Чайковская; кинорежиссёры Андрей Тарковский и Александр Сокуров; мультипликаторы Андрей Хржановский, Валентин Караваев и Юрий Норштейн; пел Сергей Никитин, играли джазисты. И такие вечера проводились почти ежемесячно!  Тут надо заметить, что в Пущино функционировал также высоко чтимый всеми Дом учёных, в котором регулярно проводились художественные выставки, джазовые фестивали, встречи со "знаковыми" личностями культурной и общественной жизни, показы непрокатных художественных фильмов, в том числе, отечественных. 

Сухарыч и его команда. Сидят, слева направо: О. В. Гудкова, И. Г. Птицына, Л. Н.
Кузьминых, Л. Н. Рожанская, М. С. Шелестова, Л. Решетникова, В. Е. Бычкова, на переднем
плане – А. B. Финкельштейн.

Праздники

       

       В течение года в Белке праздновали несколько ключевых календарных событий; к ним мы готовились, ожидая с нетерпением. Прежде всего, важнейшее - институтская конференция, посвящённая Дню рождения Белка (Институт был основан 9 июня 1967 года по инициативе Спирина и Птицына). Надо заметить, что уровень конференций был весьма высок и на неё съезжались учёные из многих академических институтов и МГУ.  Всегда было приятно видеть знакомые лица c Кафедры, из корпуса А, из пущинских и московских институтов. Из родственного Института биохимии им А. H. Баха (в течение многих лет у Спирина там была лаборатория) приезжали наши хорошие знакомые Саша Степанов и Костя Кaндрор и часто наведывающиеся по работе в лабораторию Овчинникова симпатичнейшие Лена и Андрей Туркины, а с ними - наша близкая подруга, всегда солнечная Наташа Абуладзе. И что особенно приятно - в настоящее время директором Института биохимии им А. H. Баха является один из соавторов этих воспоминаний Лёша Фёдоров. 

       Какой день рождения может обойтись без угощения? На следующий день после конференции мы с утра отправлялись на институтском катере (!) вниз по Оке на праздничный пикник в район Жерновки, где у Спирина была дача и где он в дальнейшем постоянно проживал. К приходу катера "поляна была уже накрыта”: угощения разложены на длиннющих пластиковых скатертях прямо на выкошенной траве, расставлены бутылки с красным вином, а сочные шашлыки доходили до кондиции на больших металлических мангалах, сделанных в институтской мастерской. За этим всем стояли многодневная подготовительная работа B. Н. Шаклунова и Володи Арутюняна и героический труд пикниковой бригады, состоящей из добровольцев технического состава, не участвовавших в научной конференции. После шашлыков и возлияний начинались беседы. Было интересно расслабленно и доброжелательно общаться с нашими профессорами и знакомиться с приезжими, разговаривать с бывалыми белковцами, ближе узнавать новичков. Темы разговоров были самые разнообразные…. В какой-то момент A. С. инициировал традиционную игру в футбол, в которой сам с удовольствием участвовал в качестве капитана команды научных сотрудников (Л. А. Воронин, О. В. Фёдоров, А. В. Ефимов, И. Н.Сердюк, Н. И. Матвиенко, В. В. Филимонов, А. В. Финкельштейн, Г. В. Семисотнов и другие) против аспирантов и стажёров -  фактически,  лучшей футбольной команды города. Играли по-честному - на моей памяти команда Спирина выиграла лишь раз (и то, когда Алик из-за конфликта со своей командой пошёл играть за научных сотрудников) … Потом - танцы под громкую магнитофонную музыку… И долгое приятное возвращение вверх по вечерней Оке в Пущино…

Пикник: прибыли на место.

А. С. у институтского катера. Сидят: Л. А. Воронин и О. В. Федоров.

Накрытая поляна. В центре - Спирин.

Пикник. Футбол: на переднем плане – Спирин.

Пикник. Сотрудницы Белка: М. И. Иванова, О. В. Денесюк, А. Б. Овчинникова.

       Из общественных праздников 23 февраля и 8 марта отмечали обязательно - в большой спиринской семинарской/чайной. Усилий для приготовления угощений не жалели - если близко была масленица, готовили блины. Организовывали конкурсы, танцевали. Для застолий по поводу празднования диссертационных защит, на той же кухоньке в семинарской казахские аспиранты от М. A. Айтхожина Нарым Накисбеков и Салим Смаилов в компании с Султаном Агалароваом, приехавшим в спиринскую аспирантуру из Ташкента, готовили для друзей настоящий плов - в огромном казане, со всеми необходимыми полусекретными ингредиентами и ритуалами. Согласно главному из них, необходимо было каждый раз перед закладкой очередного компонента (а их порядка десятка) не забыть принять рюмочку. Как повара выживали после этого, непонятно, но плов они выдавали отменный.  

       В предновогодние дни в Институте для детей сотрудников организовывали праздничные утренники. В институтском кафе накрывали столы, а у ёлки в фойе устраивали представления c Дедом Морозом и Снегурочкой, раздающими детишкам подарки. Помню, как-то раз Серёжа Рязанцев ставил для новогоднего утренника Муху-Цокотуху Чуковского, а герой-Паук на представление не явился. Тогда Алика одели в какую-то хламиду, под которую спрятали баскетбольный мяч: сначала - в качестве паучьего живота, а потом - для имитации отрубленной Комариком головы. Скачущий мяч отвлек малышей, позволив Алику незаметно спрятать голову под накидкой, и они поверили, что голову Пауку действительно отрубили.  Алик был никудышным актёром, но он так ужасно рычал и подскакивал, что произвёл неизгладимое впечатление на детишек (и их родителей), а наша малюсенькая дочка Эрна безутешно разрыдалась. 

       (Эрна была названа в честь моей замечательной красавицы-мамы, поволжской немки, чудом миновавшей сталинские лагеря и смерть от тифа осенью 1941 года. Её,  полумертвого тифозного ребёнка, мать передала через окно состава, перевозящего депортированных немцев в Сибирь, на руки своей сестре Паулине, поджидавшей их эшелон на каком-то полустанке и избежавшей депортации благодаря замужеству за русским морским офицером, - они её и воспитали и стали моими ялтинскими бабушкой и дедушкой. Женитьба на маме-немке навсегда разрушила военную карьеру моего отца, вечного полковника - o чём, впрочем, он никогда не сожалел).

       Старый Новый год встречали на природе. Поздно вечером молодёжь из Института толпой направлялась в ближайший лесок, где на поляне мужчины разводили "пионерский костёр", на котором в ведре доводили до кипения воду для домашних пельменей (их вcе дружно лепили накануне в спиринской семинарской). Потом в дело вступали девушки, строго контролировавшие процесс их приготовления, так как молодые люди к тому времени, как правило, уже были заняты более приятным делом. Потом все пели и танцевали под магнитофонную музыку, дожидаясь полуночи… Пельменей вкуснее тех я не пробовала никогда! А когда как-то под Старый Новый год грянули тридцатиградусные морозы, в ход пошла и водичка из-под пельменей - ждать, пока закипит чай, было невозможно. 

       Самый любимый праздник - Новый год - традиционно праздновали в Белке с выдумкой и размахом: наряжалась красивая ёлка с огоньками, повсюду развешивались гирлянды, в фойе перед кафе щедро накрывались длинные столы (человек на 80). Большинство гостей приходило в карнавальных костюмах, устраивались конкурсы на лучшее выступление, на лучший костюм, на лучшие женские ножки (удивительно, но, как правило, в этом конкурсе выигрывали парни - a конкурс проводился так, что не было видно, кому эти ножки принадлежат), до рассвета играла музыка.  В наше время тон задавала молодёжь из лабораторий физики и химии белка, но и мы, "трансляторщики", тоже старались как могли. Вместе с тем и профессора не отставали: отчётливо помню и Спирина в костюме чародея, и как однажды Птицын и Валя Бычкова очень задорно изображали розовых поросят с пятачками и закрученными хвостиками. К счастью, на институтской страничке есть фотографии с ранних белковских новогодних карнавалов: Лидия Павловна в наряде придворной дамы, Птицын - кавалер в парике с буклями, Митин в одеянии древнего человека, Валя Бычкова в тунике с обнажённым плечом, Нана Белицина в веночке - красивые, улыбающиеся, молодые …

Карнавал: Нана.

Карнавал: Митин произносит тост.

Карнавал: Птицын и Гаврилова за праздничным столом у ёлки.

Карнавал: Гаврилова, Спирин, Птицын, Бычкова

      Время неумолимо (a мы не знаем даже, что это такое!).

       

       Ушли Митин, Птицын, Лидия Павловна, Нана, Лев Павлович - и многие другие. 

       

       Ушёл Спирин. 

       

       Все упомянутые в этих записках, каждый по-своему, повлияли на нашу жизнь, оставив нам чудесные и неповторимые воспоминания. Но тот изысканный круг друзей и уникальные возможности, знания и опыт, которые стали определяющими в моей такой насыщенной и счастливой личной и профессиональной судьбе, мне, прямо или опосредованно, подарил Александр Сергеевич Спирин.  

       

       Я храню и лелею эти бесценные воспоминания, чтобы донести их до внуков и правнуков наперекор бурям глобальных перемен, безумным политикам и житейским ненастьям.

 

 

 

 

*История эпиграфа.

       

        Когда я села писать эти воспоминания - а первый вариант, "для внуков", был написан на одном дыхании, буквально за часы, - у меня в сознании вдруг возникла и безотвязно начала звучать мелодия давно забытой мною песни Евгения Клячкина "Подарок". Затем откуда-то появились несколько слов из неё в виде музыкального вопроса, который я, в конце концов, и вынесла в эпиграф, поняв, что слова эти именно про то, о чём пишу, и вспомнились мне не случайно. Как оказалось, мелодия этой песенки вдохновляла многих: создал её ещё в 1938 году американский джазист Арти Шоу, чуть позже песню "Лунный луч" на его музыку спела Элла Фицджеральд, a потом, под авторством польского композитора Анджея Тжасковского эта мелодия стала главной темой - вокализом  фильма Ежи Кавалеровича 1959-го года  "Загадочный пассажир".  Услышав её в фильме, Клячкин долго оставался под огромным впечатлением и не мог найти покоя, пока у него не сложились к ней слова.

 

[safe_summary] =>

Непросто публично делиться воспоминаниями о таком сложном и уникально-выдающемся человеке, каким был академик Александр Сергеевич Спирин, особенно в ряду с воспоминаниями целой когорты мэтров науки, его друзей и соратников. Поэтому мы, его ученики, бывшие студенты кафедры Молекулярной биологии биофака МГУ, а в дальнейшем (большинство) - аспиранты и сотрудники этой кафедры или Института белка, которыми руководил Александр Сергеевич, решили просто и без особых ухищрений рассказать о нашей молодости, проведённой на биофаке МГУ и в стенах Института белка в Пущино.

) ) )